Оценивая начало Великой Отечественной войны с позиций сегодняшнего дня, историки, политики, представители различных общественных организаций, особенно те из них, кто стоит на либеральных позициях, все чаще и настойчивее ставят вопрос о некомпетентности руководства страны в вопросах внешней и внутренней политики, о бездарности и недальновидности военного руководства. Все это якобы и привело к столь страшным последствиям и неисчислимым жертвам в начальном периоде войны. Вот если бы…

Разумеется, были и ошибки, и серьезные просчеты в планировании и руководстве войсками. Была и отчаянная надежда на то, что все это только провокация и все еще обойдется. Наверняка была и растерянность в первые часы после нападения. Не дни и недели, а именно часы. Растерянный Генеральный штаб не отправляет на фронт военно-историческую группу Главного оперативного управления для изучения и обобщения опыта войны на следующий день после ее начала. И не планирует проведение контрударов. А Верховное главнокомандование не отдает приказ бомбить столицу противника. Так ведут себя те, кто собрался выстоять и победить. Французы и англичане в 1939–1940 гг. вели себя иначе. И все же можно ли было избежать тех жертв, которые выпали на долю армии и народа? Увы. Чем больше мы пытаемся серьезно и спокойно проанализировать то или иное возможное развитие событий в тот или иной отрезок времени, предшествующий войне, тем больше убеждаемся: все могло быть гораздо хуже. Перед войной и в ее начале было сделано все, что только возможно было сделать. К сожалению, этого оказалось недостаточно, но большего не сделал никто. Только мы оказались в состоянии выдержать удар такой колоссальной мощи, какой был нанесен 22 июня 1941 г.

Именно в этот день весь мир узнал, что у фашизма есть оппонент, который может противостоять ему на равных, несмотря ни на какие издержки.

В отечественной исторической литературе много говорится о роли и месте СССР во Второй мировой войне, о том, что мы спасли Европу и мир от фашизма. Это действительно так. Но это не все. Главное, что мы смогли сделать, — это удержать мир от почти добровольного сползания в этот самый фашизм, в котором мир, по крайней мере западный мир, начиная с 1940 г. вполне комфортно разместился, не испытывая особых проблем[364]. Казалось бы, если сохраняются и функционируют демократические институты, то какая разница, кто будет обеспечивать их функционирование? 22 июня 1941 г. мир увидел, что разница есть, и весьма существенная. Трагедия поселка Орадур-сюр-Глан, произошедшая 10 июня 1944 г. во Франции, показала, в чем именно эта разница. Правда, те представители западной цивилизации, которые столкнулись с фашизмом не на улицах своих уютных городков и поселков, а в Освенциме и Бухенвальде, поняли это намного раньше.

И еще один вывод. Именно 22 июня 1941 г., когда непримиримые противники объединились перед лицом общей опасности, стало понятно: фашизму нет места в этой реальности.

Сегодня мы живем в другой реальности. В реальности фактического демонтажа Ялтинско-Потсдамской системы и ее реальных завоеваний. А это означает, что вопрос с фашизмом вновь открыт. Нацистская идеология как способ мышления и действия никуда не делась. Элементы этого мышления, модифицированные применительно к нынешним условиям, но вполне узнаваемые, все чаще проявляются в политике, идеологии и даже на бытовом уровне. Более того, этим начинают гордиться. Похоже, что это фундаментально не устраивает только нас. А значит, России вновь придется высказаться по данному поводу. Сможем ли мы это сделать так, как это сделали наши деды в 1941–1945 гг.? Хочется верить, что да, сможем. Уже делаем.

И все же почему Европа так охотно подчинилась фашизму? Был ли он случайной флуктуацией, сбоем программы или частью того же Западного проекта, предназначенного для решения вполне конкретной задачи? В связи с этим крайне важно понять, что именно представлял (или представляет) собой нацистский проект и какое место он занимал (или занимает) в системе миропроектной конкуренции.