В начале июля 1939 г. высшее руководство СССР получает довольно любопытный документ. Это высказывания германского военно-воздушного атташе в Польше полковника А. Герстенберга, сделанные в частной беседе. Суть высказываний в следующем: «Советский Союз должен быть завоеван. Но сегодня Советский Союз нельзя получить, подсунув ему обглоданную кость. Сегодня он требует жирный кусок — честное, сильное сотрудничество, которое ему требуется. Мы в воздушном министерстве, включая и маршала Геринга, думаем, что имеется три объекта компенсации, которые мы можем и должны предложить Советскому Союзу:

1. Часть Польши, и именно хорошую часть. Это государство и без того скоро перестанет существовать, откуда возникнет необходимость, чтобы мы пришли с Советским Союзом к единому решению относительно новых границ. При этом мы не должны быть мелочными.

2. Персидские порты. Эти гавани значительно улучшили бы советские позиции в Азии, особенно позицию Москвы по отношению к Англии и Японии. Мы должны были бы помочь овладеть им этими портами.

3. Мы должны были бы предать Японию. Это горько, но правильно. Мы должны были бы покончить с нашей восточноазиатской политикой, которая приносила нам только гнев, и должны были бы вместе с русскими защищать китайцев против японцев. Этим мы решительно разгрузили бы русскую позицию на Дальнем Востоке»[181].

Очевидно, что подобная откровенность была санкционирована высшим руководством рейха. Также очевидно, что полковник Герстенберг ни в малейшей степени не сомневался, что все сказанное, с точностью до запятой, в самое ближайшее время будет лежать на столе у Сталина. И не ошибся, нужно заметить.

Через несколько дней, 3 июля, на адрес посольства СССР в Берлине пришло анонимное письмо, в котором фактически содержались пункты будущего договора, причем составлено письмо было в исключительно корректной форме[182]. Было над чем задуматься. На Дальнем Востоке вновь проблемы, притом серьезные. Мы располагали информацией, что Япония вполне готова решиться на полномасштабную войну[183]. А тут еще польский демарш, совершенно не нужный ни Германии, ни СССР[184]. Германия, судя по всему, настроена весьма решительно. Ее предложения — более чем недвусмысленны. Англия и Франция ведут странную и непонятную игру, умышленно заводя переговоры в тупик. А на Халхин-Голе идут бои.

22 июля советско-германские переговоры, начатые еще в начале 1938 г., возобновились. В это же время начинаются неофициальные и строго конфиденциальные переговоры Берлина с Лондоном. 24 июля 1939 г. сотрудник ведомства по осуществлению четырехлетнего плана Германии К. Вольтат с ведома германского посла в Лондоне имел ряд бесед с высокопоставленными британскими политиками — сэром Горасом Вильсоном, сэром Джозефом Боллом и г-ном Хадсоном. Общее направление бесед — англо-германское сближение на почве общих интересов. Позволю себе привести некоторые выдержки из высказываний сэра Гораса, фигурирующие в донесении К. Вольтата в Берлин: «Он (сэр Горас) верит, что фюрер стремится избежать возникновения войны из-за вопроса о Данциге. Когда великогерманская политика начинает приближаться к выполнению своих последних требований в том, что касается ее территориальных претензий, то фюрер в связи с этим мог бы вместе с Англией найти такое решение, которое позволило бы ему войти в историю в качестве одного из величайших государственных деятелей и которое привело бы к повороту в мировом общественном мнении. Сэр Горас сказал, что если я интересуюсь конкретной формулировкой позиции английского правительства, то он может обещать, что уже сегодня или завтра мне будет изложено ответственное заявление премьер-министра… Не следует допускать, продолжил сэр Горас, чтобы о переговорах узнали те лица, которые в принципе враждебно относятся к установлению взаимопонимания. В данном случае речь может идти не о политическом маневре, а об осуществлении одной из самых крупных политических комбинаций, о которых вообще только можно подумать»[185].

Речь явно идет о «джентльменском соглашении»[186] между представителями Британии и рейха. Трудно предположить, что это была просто беседа частных лиц. В случае с полковником А. Герстенбергом и К. Вольтатом мы имеем дело с людьми Г. Геринга, не последнего человека в иерархии фашистской Германии. Ни одно слово, сказанное ими, а также другими фигурантами переговоров (тоже не последними людьми в иерархии Британской империи), не могло быть произнесено, не будучи санкционировано высшим руководством высоких договаривающихся сторон.

Тем временем советско-германские переговоры шли своим чередом. 19 августа 1939 г. было подписано торгово-кредитное соглашение. 23 августа 1939 г. заключен советско-германский договор о ненападении, вошедший в историю как пакт Молотова — Риббентропа. 28 сентября, после взятия германскими войсками Варшавы, подписан договор «О дружбе и границе». Попытаемся оценить плюсы и минусы, которые получали в результате данных соглашений СССР и Германия.

СССР получил столь желанное избавление от, казалось бы, неминуемой войны на два фронта. Япония натурально обиделась на Германию. Японскую сторону возмутил даже не сам факт подписания советско-германского пакта о ненападении, а то, что это было сделано без всякого уведомления со стороны союзника. Даже германский посол в Японии был не в курсе[187]. В результате комбинация, разыгрываемая на Халхин-Голе представителями «сухопутной фракции» в японском правительстве, дальнейшего развития не получила.

На Западе руками Германии устранялся давний, опасный и непредсказуемый противник — Польша. Правда, при этом мы получали общую границу с самой фашистской Германией. Но здесь были гарантии, обусловленные договором, который сама Германия была намерена соблюдать в точности по крайней мере некоторое время. Сталин рассчитывал минимум на три года. Кроме того, граница отодвигалась далеко на Запад, мы возвращали себе обширные территории, отторгнутые в начале 20-х гг. Население данных территорий в подавляющем большинстве с восторгом восприняло вхождение в состав СССР. Даже самые непримиримые противники советской власти считали такой шаг наименьшим из зол. Получается — сплошная выгода. Но ведь так не бывает. Такой «подарок» со стороны Германии должен был чем-то компенсироваться, и притом существенно. Возникает вопрос: чем? Посмотрим, что Советский Союз получил кроме очевидных выгод.

В результате приобретений мы получаем территорию, которую крайне сложно в обозримо приемлемые сроки освоить в оперативном отношении. Присоединение Прибалтики и Бессарабии к СССР в 1940 г. делало эту задачу неразрешимой в принципе. Кроме того, в результате «обмена сферами интересов» согласно договору «О дружбе и границе», мы получили печально известный Белостокский выступ, которому предстояло сыграть свою роль в дальнейшем. Немаловажным фактом является то, что в результате изменения геополитической ситуации возникла насущная необходимость разработки и введение в действие нового мобилизационного плана, а это дело не одного года кропотливой работы.

На фоне видимого потепления отношений между Германией и СССР довольно любопытно выглядят официальные выступления некоторых видных нацистских функционеров. 24 января 1939 г., излагая вопросы союзнической политики Германии перед большой группой генералов и адмиралов вермахта, И. фон Риббентроп особо подчеркнул: «Между национал-социализмом и большевизмом никогда не могло и не может быть никакого компромисса. Для Германии существует только одна политика, а именно та, что направлена против России»[188]. Спустя две недели рейхсляйтер А. Розенберг, выступая перед зарубежными дипломатами и корреспондентами, сказал, «что устранение из европейской жизни мирового большевизма как разрушительной силы национал-социалистическое движение рассматривает как огромную предварительную работу для достижения мира в Европе»[189]. К этому стоит добавить, что А. Гитлер запретил функционерам НСДАП и государственным чиновникам делать какие-либо политические заявления, не согласованные лично с ним.

Если советско-германские договоренности не были компромиссом, пусть и временным, и не являлись даже тактическим маневром со стороны Германии, то это могло означать только ловушку. Понимал ли И. В. Сталин, что это ловушка, мастерски организованная его оппонентом в Большой Игре? Скорее всего, да. Был ли у него шанс избежать этой ловушки? Скорее всего, нет. Действия Сталина в этой ситуации были безупречны, логичны, но совершенно безальтернативны. Приходится признать, что эта часть партии была проиграна нами вчистую, хотя и с наименьшими, казалось бы, потерями.

На этом фоне довольно любопытно выглядят соображения германского генералитета по поводу будущего противостояния с СССР. Данные соображения в конечном итоге легли в основу плана «Барбаросса». «В плане, разработанном штабом оперативного руководства ОКВ, рассматривалось три возможных варианта действий Красной Армии:

Первый — нанесение упреждающего удара по развертывающимся немецким войскам.

Второй — отражение наступления немецких войск в приграничных районах при одновременном удержании позиций на флангах, у Балтийского и Черного морей.

И третий — это отход в глубину обороны с тем, чтобы ослабить наступающие немецкие войска, растянуть их коммуникации и затем нанести ответный удар.

По мнению разработчиков плана, первый вариант отпадал из-за неспособности командования и войск Красной Армии нанести мощный удар по Восточной Пруссии и Северной Польше.

Наиболее вероятным рассматривался вариант отражения наступления немецких войск главными силами в приграничных районах, так как Красная Армия не пожелает оставлять без боя ценные сырьевые и промышленные районы. Такой вариант действий главных сил противника считался наиболее благоприятным»[190]. Третий вариант, то есть отход на линию старых укрепрайонов и использование новых территорий в качестве стратегического предполья, для Германии был равнозначен катастрофе. В этом случае весь план «Барбаросса» можно было отправить в корзину. Следовательно, такой вариант должен был быть исключен в принципе, что, собственно говоря, и было сделано.

Что же получала Германия?

Германия получала войну с Польшей. И объявление войны великими державами — Англией и Францией. Совокупные вооруженные силы этих стран втрое превосходили германский вермахт по всем параметрам. Казалось бы — полное безумие. Не мог Гитлер начать войну с Польшей, не будучи полностью уверенным в том, что Англия и Франция не предпримут никаких активных действий против Германии. В этом смысле договор с СССР ничего не менял. Западные границы рейха оставались незащищенными. Значит, такая уверенность была? Разумеется, была. Это прямо следует из беседы германского журналиста Р. Гернштадта с военно-воздушным атташе Германии в Польше полковником А. Герстенбергом. В частности, А. Герстенберг сказал: «5 и 6 августа я был в Берлине. В настоящее время решение принято. Еще в этом году у нас будет война с Польшей. Из совершенно надежного источника я знаю, что Гитлер принял решение в этом смысле. После визита Вольтата в Лондон Гитлер убежден, что в случае конфликта Англия останется нейтральной»[191]. Возвращаясь к уже упоминавшейся встрече К. Вольтата с высокопоставленными британскими политиками, следует добавить, что все контакты проходили по инициативе английской стороны. Кроме того, небезынтересны комментарии самого К. Вольтата к предложениям сэра Гораса Вильсона. В своем примечании к данным предложениям он, в частности, указывает: «…англичане, видимо, хотят создать новую платформу для рассмотрения вопросов, возникающих между Германией и Польшей. После установления взаимопонимания на широкой основе между Германией и Англией для последней вопрос о Данциге играл бы уже второстепенную роль»[192]. Правда, все вышеозначенные договоренности предполагались в контексте неприменения военной силы как инструмента разрешения политических споров, о чем говорят 1-й и 2-й пункты предложений сэра Гораса[193]. Вот только фраза г-на Хадсона о том, что он предпочел бы обсуждать все это в тихой и спокойной обстановке, а не на какой-нибудь мирной конференции, расставляет все точки над «i». Переведя вышесказанное с дипломатического языка на нормальный, видим буквально следующее:

1. «Широкая основа» вовсе не предполагает союза. Разногласия «по частностям» вполне допустимы, и они будут.

2. Принимайте наши условия и делайте с Польшей что хотите.

Учитывая состояние Войска Польского, его организацию и вооружение, состояние промышленности, мобилизационные ресурсы, состояние дорог, наличие подвижного состава и т. д., можно утверждать, что шансы на успех у Германии были примерно 50 на 50. Не начинают войну с такими шансами! Кто угодно, только не немцы. Значит, были уверенны на все 100 %. При этом вступление войск Красной армии на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии ничего не меняло в общем рисунке этой игровой комбинации. Польских войск на границе с СССР почти не было, а те, что были, не оказывали никакого сопротивления, хотя сегодня поляки и утверждают обратное. Кроме того, участие СССР никак не влияло на состояние незащищенных западных границ Германии. Великие державы не объявили войну СССР наряду с Германией. То есть агрессорами нас не считали. Следовательно, в случае развязывания военных действий на Западе нас бы это не коснулось никоим образом. Польша при этом была бы спасена, но без Западной Украины и Западной Белоруссии. В результате слабая Польша отделяет усилившийся СССР от ослабленной Германии. Кому это было нужно? Никому. Поэтому на западной границе Германии все было спокойно.

Итак, победа одержана. Трофеи — так себе, половину территории пришлось отдать русским (нам то есть). Плюс к этому — проблемы с враждебно настроенным населением. Плюс, как уже было сказано, война с великими державами. Что же в позитиве? Оказывается, не так уж и мало.

Во-первых, германская армия получила столь необходимый ей боевой опыт. Солдаты, до сих пор не знавшие победы, ощутили ее вкус. Генералы наконец-то избавились от комплекса неполноценности, приобретенного в результате предыдущего поражения в мировой войне. На практике, в условиях реального боя, были опробованы новые приемы и способы вооруженной борьбы, подтверждены выводы и теоретические выкладки военной науки. Дальнейшее развитие получила теория глубокого боя, разработанная в СССР и фактически взятая на вооружение германским вермахтом. Но самое главное, стабилизировалось внутриполитическое положение нацистской партии, которое до этого момента было отнюдь не бесспорным. Средства пропаганды получили наглядные основания для раскрутки мифа о непобедимости германской армии. Можно сказать, что только после разгрома Польши Германия стала именно той Германией, которой она хотела казаться своим партнерам и противникам.

Во-вторых, был открыт путь к овладению всей территорией собственного игрового пространства — Европы. Главную его часть составляла Франция. Но это был идеальный компонент, так как в разгроме Франции был в первую очередь сакральный смысл. Дело в том, что и французы, и немцы считают империю Каролингов своей. Отсюда и вечная борьба за Эльзас и Лотарингию. Именно поэтому сильная Франция при сильной Германии невозможна. Обратная формула также верна. Но вот при очень сильной Германии, при рейхе, Франции не должно быть вовсе. Материальным компонентом была вся Европа — собственно тело Третьего рейха в исторических границах империи Карла Великого.

Если империя Габсбургов в трактовке, предложенной А. Гитлером в своем небезызвестном меморандуме[194], была Первым рейхом, то империя Карла Великого, никак не упомянутая, становится Сверхрейхом. Именно тем рейхом, который только и мог претендовать на роль Тысячелетнего. Только овладев символическим центром этой империи, то есть Лотарингией, можно было стать Третьим рейхом и перейти в качество Игрока. Следовательно, участь Франции (а заодно и всей Европы), как и ранее участь Чехословакии и Польши, была предрешена заранее. Не об этой ли комбинации говорил сэр Горас? Вполне возможно. Ход в Игре. Гениальный ход, нужно заметить.

В-третьих, исключительно благоприятные условия для нападения на СССР. Не сразу, разумеется. Нужно было некоторое время, чтобы мы «увязли» в новых территориях. Довели мобилизационное планирование до стадии, когда старый мобилизационный план уже физически невозможно задействовать, а нового еще нет. Именно так, собственно говоря, и получилось.

Необходимо было решить и свои проблемы в Западной Европе: приватизировать ее промышленный потенциал, наладить взаимодействие экономических компонентов, озаботиться защитой коммуникаций, подавить немногочисленные, но от этого не менее неприятные очаги сопротивления. Ну и, наконец, привести германский вермахт в наивысшую степень боевой готовности с учетом новых возможностей. Времени у Гитлера было немного. Год-полтора от силы. Но в условиях объединенной Европы задача представлялась вполне разрешимой.

Фигура, сколь угодно сильная, игроку противостоять не может по определению. Для самого факта противостояния необходимо совершенно иное качество. Любой, даже начинающий, шахматист знает: чтобы создать проходную пешку, необходимо чем-то пожертвовать. Для того чтобы провести ее до восьмой горизонтали, нужно пожертвовать многим. Что необходимо предпринять для того, чтобы из пешки (ну, пусть фигуры) создать Игрока? Правильно. Нужно пожертвовать очень многим. В предельной ситуации — всем, кроме самой возможности победить. Так опытный шахматист жертвует все пешки и почти все фигуры, ставя противнику мат, используя только связку коней и невозможность противника эффективно маневрировать на игровом пространстве из-за обилия собственных фигур (любимый прием гроссмейстера Алехина[195]).

Следовательно, жертвы значения не имели. Никакого. Важен только результат. Полное устранение СССР с геополитического игрового пространства, уничтожение России как исторической данности.

В предложенной игровой комбинации Польша как нельзя лучше подходила на роль первой жертвы. Во-первых, устраняя Польшу, Германия получала общую с СССР границу. Во-вторых, через ту же Польшу открывался доступ к освоению основного игрового ресурса: идеального — Франция и материального — всей Европы. И наконец, в-третьих, не имея реальных шансов на успешное противостояние с СССР, с одной стороны, и постоянно ссорясь с соседями — с другой, Польша просто мешала. И ею пожертвовали, как жертвуют пешкой, мешающей эффективно действовать своей же фигуре. Следующей жертвой — по вышеозначенным причинам — была Франция.

Является ли война на Западе случайным следствием польской авантюры Гитлера? Вовсе нет. Польская кампания не была авантюрой. Это был пролог перехода фигуры в разряд игроков.

Довольно показательны в данном случае усилия английской и французской дипломатии. Можно сказать, что они действовали «методом от противного». Если чехам предлагали гарантии только под капитуляцию, то здесь все было наоборот. Всячески уговаривая Гитлера сесть с Польшей за стол переговоров, английское и французское правительства одновременно с этим поощряли непомерные амбиции Польши подтверждением своих гарантий и заверениями в готовности исполнить союзнический долг.

Помимо громких заявлений в прессе и публичных выступлениях политиков 25 августа 1939 г., то есть в день намеченного вторжения, был заключен англо-польский договор о взаимопомощи, включая секретный протокол[196]. Гитлер вынужден был срочно отыграть ситуацию назад. С большим трудом пришедшую в движение военную машину Германии удалось остановить.

28 августа, накануне войны, английский посол Гендерсон вручил Гитлеру меморандум правительства Его Величества. В нем говорилось: «Правительство Великобритании горячо желает полного и прочного соглашения с Германией. Англия готова приступить к обсуждению условий этого соглашения, лишь бы мирно был разрешен германо-польский спор. Жизненные интересы Польши должны быть ограждены соглашением, обеспеченным международными гарантиями. Такое мирное решение спора открывает путь ко всеобщему миру. Если же оно не будет достигнуто, возникнет война между Германией и Англией, которая охватит весь мир. Это значит, разразится катастрофа, небывалая в истории»[197]. 29 августа Гитлер передал письменный ответ на английский меморандум. Германское правительство соглашалось на прямые переговоры с Польшей. Требования прежние: Данциг, «польский коридор», Верхняя Силезия. В тот же день было получено сообщение из Польши: мобилизация.

А чего им было опасаться? Храбрости полякам не занимать. Сражаться они умели. Имея не самую слабую армию в Европе, гарантии Англии и Франции, подкрепленные договором, незащищенный (то есть совсем незащищенный) немецкий тыл на Западе, можно было спокойно смотреть в будущее. Вот только будущего у той Польши больше не было. Не предусмотрена была эта Польша ни одним из конкурирующих глобальных проектов: ни Западным, ни Советским, ни фашистским.

«Конкуренция глобальных проектов является важнейшим фактором, определяющим развитие всемирно-исторического процесса. Данная конкуренция осуществляется в трех основных сферах: экономической, идеологической и/или религиозной и демографической»[198]. Совместное противодействие фашистскому проекту вовсе не отменяло всей остроты противостояния Советского и Западного проектов. Именно это противостояние было главным. И именно на фоне этого противостояния развертывались и происходили основные события второй половины XX в.

Значит, война была не просто нужна, а необходима? Разве британская элита не понимала, что играет с огнем, что рискует очень многим? Не понимала, что фашистский проект может развернуться по-настоящему? Понимала, безусловно. Но какая же игра без риска? Война — это игровое пространство, в рамках которого старые правила уже не работают. Вернее, не работают уже никакие правила, кроме тех, что прописаны в боевых уставах. Да и то не очень. Для того чтобы изменить правила игры, нужно обрушить тот порядок вещей, который возник в результате действия этих правил. Война для этих целей — наилучший способ. А новые правила всегда можно продиктовать позднее. Если победишь. Так на то и Игра! Большая Игра.