Лодчонка под моими ногами качнулась в тот самый миг, когда я рванулся вперёд и выбросил меч в колющем выпаде. Фокслин отпрыгнул в сторону, уходя от удара, но сам пошатнулся в своей лодке.

Я споткнулся и подался вперёд, расставив ноги по узкому борту, используя инерцию, чтобы рубануть вниз, к его правому плечу. Он едва успел блокировать — наши деревянные клинки скользнули друг о друга. Я был в беде: этот удар должен был помочь мне удержать равновесие, а теперь оно было нарушено. Фокслин отбил мой меч, и мои ноги соскользнули.

В секунде от поражения я прыгнул в его лодку, лишь бы не плюхнуться в мутный канал.

Фокслин рассмеялся, расслабив руку с мечом. Он всегда смеялся всем телом — его широкие плечи дёргались вперёд, и я заметил возможность. Он развернулся, готовясь столкнуть меня в воду. Ещё одна моя удача: он был сплошные мускулы, а моя более узкая фигура создана для скорости. Ему стоило воспользоваться моментом и ткнуть меня в бок.

Его руки толкнули в тот же миг, когда я восстановил равновесие, и я нырнул вниз. Его ладони встретили лишь воздух над моей головой, а я рванулся вверх, заехав ему по подбородку и отшвырнув назад. В одно движение я развернулся и толкнул — и он полетел прямиком за борт своей же лодки.

Выражение на его лице было бесценным, когда он падал, раскинув руки. Он с плеском ушёл в канал. Был разгар Долгого Рассвета, и вода в каналах не потеплела ни на чёртов градус.

Я поморщился, глядя, как он уходит под воду, а потом выныривает, отплёвываясь.

— Ну и что это сейчас было? — спросил он, откашливаясь коричневой водой. Рука взлетела, смахивая влагу с лица и коротких рыжих кудрей.

— Кажется, четыре — один, — сказал я, перепрыгивая на куда более устойчивый причал и протягивая руку, чтобы вытащить его.

Мои собственные волосы — прямые и тёмные — упали на один глаз, когда он ухватил меня за предплечье, и я вытащил его наверх. Он растянулся на причале, как раздувшийся кит, тяжело дыша.

— Я правда думал, что на этот раз поймал тебя. Ты переусердствовал.

— Я тоже так думал, — признался я, тонко улыбнувшись. — И чему ты научился?

Он приподнялся и поёжился.

— Перестать соглашаться на твои идиотские идеи. Мы уже неделю дерёмся на гондолах. Я — посмешище.

— Баланс — это важно. Мы должны быть способны драться везде. Какой от нас толк, если мы можем сражаться только в уюте арены?

— И что дальше? — сказал Фокслин. Его глаза цвета вивернового янтаря всё ещё искрились весельем, несмотря на холод; их золото делало его кожу теплее на вид, чем она была на самом деле. Со мной такого не скажешь — мои волосы и глаза выглядели так, будто я живу в склепе в Домине. — Заставишь нас драться на спинах драконов?

Я поморщился, снимая верхний плащ и протягивая ему.

— Я не могу взять твой плащ, идиот. Ты же чёртов принц, подумают, что я его украл, — сказал он.

— Вернёшь потом, — ответил я. — Я бы предпочёл, чтобы ты не умер из-за моих идиотских идей.

Фокслин уставился на меня, натягивая плащ.

— Так вот в чём дело, да? Вся эта чепуха с балансом. Дрались на стенах на прошлой неделе, дерёмся на лодках на этой. Ты думаешь, что однажды нам придётся сражаться на спинах драконов?

— Лучше быть готовыми ко всему.

— Но все драконы у нас. Твой отец об этом позаботился, и его отец до него.

Я покачал головой.

— Не все.

— Амуна — это миф, Скирмтольд не покидает Скинрич, а Вэллинтриса никто не видел уже спан или больше.

— И всё же есть польза в том, чтобы уметь вести любой бой — случится он или нет, — сказал я.

Фокслин застонал, снова закашлявшись водой.

— Скажи это моему желудку, когда эта бурда из канала завтра решит в нём поселиться.

Приближается.

Голос в моей голове заставил меня резко обернуться — кто-то мчался к нам. Один из отцовских мальчишек-посыльных.

Я ответил Чаэтор мысленно:

Однажды я начну чувствовать их раньше тебя.

Желаю удачи в этом начинании.

Она не верила в меня ни на йоту.

Ты всё это видела? — спросил я.

К сожалению, — ответила она. — Тебе не стоит позволять уверенности затмевать рассудок.

Благодарю за столь тонкую оценку.

И ты снова финтил влево, — отчитала она.

Я закатил глаза, когда мальчишка подбежал ко мне.

Он торопливо поклонился:

— Мой принц, король желает вашего присутствия.

Я приподнял бровь.

— И где же король?

— В военном зале, Ваше Высочество.

Я кивнул, бросая серебряную монету в его протянутые ладони, и повернулся к Фокслину.

— Долг зовёт.

— Как думаешь, о чём речь?

— Пять золотых, что он собирается отчитывать меня за что-нибудь.

Фокслин ухмыльнулся, поднимая руки.

— На это я не ставлю.

Я вздохнул и хлопнул его по плечу, прежде чем отправиться обратно по извилистым улицам и мостам Драундхейвена.

Дома, мосты через каналы и булыжные мостовые столицы Земель Зрения были сложены из одного и того же крепкого белого камня — где-то посеревшего от времени и грязи, где-то отполированного и отливающего серебром на солнце. Тёмные деревянные балки обрамляли дверные проёмы и балконы, и повсюду разливался приятный гул жизни. Лодочники предупреждали о низких мостах, торговцы выкрикивали цены на свой товар, рыбаки расхваливали улов, женщины напевали, развешивая бельё. Но больше всего мне нравился шум, доносившийся с небес. Видариум находился в лиге от северо-западной стены города, и его виверны постоянно пролетали над головой.

Голос Чаэтор скользнул мне в ухо — хриплый и глубокий:

Я приму эту ставку.

Что ты знаешь? — спросил я.

Немного, — ответила она. — Но мне кажется, здесь есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Я чувствую, что что-то надвигается. Что-то плохое.

Она знала характер Браксторна так же хорошо, как и я. Она сидела у меня в голове на каждом совете, на каждом выговоре. Если она считала, что на этот раз дело в чём-то другом, значит, у неё были на то веские причины.

Я пересёк Мост Эха — один из самых старых в городе, хотя и далеко не самый величественный, — опустив голову.

И какая польза дракону от золота?

Небольшая, — снова призналась она. — Но оно красивое, а я люблю красивые вещи.

Я рассмеялся, заставив проходящую мимо пару уставиться на меня. Глупо, я ответил им взглядом — и они тут же узнали меня. Я снова опустил глаза к булыжной мостовой и зашагал быстрее, игнорируя указывающий на меня палец женщины.

Долгий Рассвет отбрасывал тяжёлые тени в середине утра, а цветы в горшках подавали слабый признак новой жизни из мёртвой земли. Холодный воздух резал без плаща, но туника была достаточно плотной, а тепло от спарринга всё ещё струилось по моим венам.

Мне нравились свежий воздух и свобода. Отец не любил, когда я бродил по городу один, но это был единственный способ сохранить хотя бы видимость нормальной жизни. Если я надевал меха вместо регалий и держал голову низко, большинство горожан проходили мимо, не обращая на меня внимания. Стоило выйти с охраной — и начинались знамёна, младенцы на руках и приглушённые молитвы Эдрину.

Главная башня замка поднималась над огромными, заслоняющими всё стенами — её величие было тихой угрозой каждому, кто на неё смотрел. Узкий центральный цилиндр возвышался над широкой основной башней, и его плоская крыша была излюбленным местом приземления Чаэтор. За стенами скрывалось громоздкое основание замка — квадратное, с несколькими меньшими башнями, торчащими на разной высоте.

Я подошёл к подъёмному мосту, когда сверху раздался крик виверны — он отличался от игривых голосов остальных, был более злым и раздражённым. Я всмотрелся в небо и быстро нашёл источник: пара виверн сцепилась в воздушной схватке. Одна — оливково-зелёная, другая — насыщенно-жёлтая. Обе среднего размера, вероятно, взрослые и привязанные к наездникам. Они кружили, а затем бросались друг на друга, перекликаясь, как чайки, вьющиеся далеко внизу над водой. Это не выглядело серьёзно. Возможно, их всадники накануне не сошлись во мнениях — из-за карт или из-за женщины.

Формирование связи между виверной и человеком ничем не отличалось от моей связи с Чаэтор. Оно возникало между существом и его первым опекуном — обычно где-то в первые два года. Процент успеха привязки молодых виверн к выбранным наездникам был поразительным и тщательно охраняемым секретом.

Видариум делал Земли Зрения той грозной силой, какой они были. Ни одно другое государство не могло похвастаться хотя бы одним связанным наездником виверны — не говоря уже о двухстах. Но истинная мощь Земель Зрения заключалась не в вивернах. Это были Калламонт и Чаэтор. Если виверны были хребтом армии Земель Зрения, то драконы были её сердцем.

Я кивнул стражникам по обе стороны военного зала. Они распахнули двери, и я глубоко вдохнул, расправил плечи и придал лицу менее читаемое выражение. Ну вот, опять.

Я вошёл, походка натянутая, как сноп в Хипе.

Король стоял над огромным столом, поверхность которого была вырезана в виде деревянной карты земель. Его пальцы лежали под странными, паучьими углами; плащ висел на нём мешком, а свет свечей подчёркивал впалые щёки, отбрасывая на них пустые тени.

Рядом с ним находился единственный человек в Драундхейвене, выглядевший ещё более исхудавшим, — его Лунно-Касаемый советник и двоюродный брат, Миллисин. На три спана старше Браксторна, Миллисин был всего в одном спане от восьмидесяти сухих лет. Со своей серо-белой окраской члена Братства он казался мне древним ещё тогда, когда я был мальчишкой. Моя семья основала их орден, и всё же Братья вызывали у меня, в лучшем случае, жуткое ощущение.

— Сын, — сказал король Браксторн, и в каждом движении его неестественно синих глаз таились сотни расчётов. — Где твой плащ?

— Потерял в драке, — ответил я. Технически это была правда.

Он оценил меня безо всякого тепла.

— Подойди. Нам есть что обсудить.

Я подошёл к столу и кивнул Миллисину.

— Где Банриллен?

Отец ткнул пальцем в город на своей драгоценной карте.

— Я отправил его в Селладор с отрядом из Видариума сегодня утром.

— Если мой брат — лучший дипломат, что у нас есть, у нас проблемы, — сказал я.

Браксторн прищурился.

— Наступает момент, когда нужно смотреть дальше дипломатии.

— Оденор всё ещё сопротивляется? — спросил я.

— Земли Звука упрямы дольше, чем они погружены в снег.

— А Оденор живёт дольше, чем корни большинства его деревьев, — добавил Миллисин.

После того как Основатели объединились и победили Окторока, каждый из Пяти вернулся в свои земли, и они вновь разделились. Триада, какой мы её знаем — Земли Вкуса, Земли Запаха и Земли Зрения, — впервые сложилась после триумфа Курвина на континенте более века спустя, когда он объединил эти три земли под знаменем Пяти Основателей. За последние столетия наши земли ссорились и расходились, лишь затем, чтобы через поколение, снова заключая мир.

Но Земли Звука и Земли Касания так и не вступили в наш торговый союз. Те, кто был верен столице Земель Звука, Эуфоносу, ненавидели наш шум. Более того, эти эуфоны не могли примирить свою мистику, укоренённую в природном мире, с нашим торговым господством над землями. Растущее сообщество селладорцев к западу от реки Рамелон было куда разумнее, но их тан не имел власти перечить эуфонскому королю. Если бы не их богатые серебряные рудники, я сомневался, что отцу вообще было бы дело до того, что они обнимаются со своими деревьями.

Однако если жители Земель Звука в целом недолюбливали наши порядки, то Земли Касания нас ненавидели. Они в корне не соглашались с изложением истории Эдрина, переписанной в наших текстах и преподаваемой нашим детям. Особенно их возмущало утверждение, будто их Основатель, Хейн, предал остальных. Их богословская ярость лишь усилилась, когда Земли Вкуса двести лет назад переправились через Барроу и силой захватили Каджим.

Поколение назад, когда старые правители умерли, а новые заняли их места, Щитокровные направили моему отцу послание. Он показал мне это письмо, когда я стал достаточно взрослым, чтобы его понять, — и свой ответ. Они просили всего о трёх вещах: справедливых повинностях и налогах, дополнении к Истории Пяти и возвращении Каджима. Отец отказал по всем пунктам и вместо этого ответил, что если они хотят торговать с Триадой, то должны отказаться от своих Кровавых Испытаний и принять более «цивилизованный» взгляд на мир. По сути, он мог бы просто написать в ответ краткое «пошли вы».

Резные пастухи на наших землях указывали на север — к Землям Звука, землям народа Основателя Мефлуаны. Я знал, что отец жаждет войны — способа дотянуться до наследия своего собственного отца, Норгаллина Молота, — и не сомневался, что однажды он нас в неё втянет. Но мне не была по душе бессмысленная война с эуфонами в ледяном холоде их лесов.

— Почему бы не переждать? Его сын куда более податлив. Когда старик умрёт, тогда и заставим Фроденора склонить колено.

Браксторн бросил взгляд на Миллисина.

— Мы не можем ждать. Нам нужно заявить права на Лес Госсамир, пока не стало слишком поздно.

— Слишком поздно для чего? — спросил я.

— Нити прислали весть. Они считают, что Веллинтрис скоро отложит последнее яйцо. Известно, что Калламонта она отложила в Госсамире.

— Ещё один синий дракон в мире, — пробормотал я. — И кто же её оплодотворил?

Браксторн сжал челюсть.

— Мы не знаем. Ты понимаешь, почему мы не можем ждать.

Попытки спаривания виверн и драконов предпринимались и раньше, несмотря на разницу в размерах. Они не были одним видом, но, кроме лишних конечностей у дракона, их физиология была очень схожа. Теоретически это было возможно, но ни одна самка виверны не смогла выносить яйцо Калламонта до срока. Не имея взрослой самки до Чаэтор — а она сама не желала, — я не был уверен, мог ли самец несвязанной виверны спариться с Веллинтрис. Но если это был не один из одичавших виверн, оставался лишь один вариант: это яйцо — из линии Скирмтольда.

Миллисин мрачно наклонил голову.

— Нельзя допустить, чтобы яйцо досталось жителям Земель Звука.

Я посмотрел на них обоих.

— Итак, ты отправил моего брата зачем? Угрожать и давить своим весом?

— Я отправил Банриллена говорить с таном, — прорычал Браксторн. — Он всё-таки человек торговли. Нам нужен контроль над лесом как можно скорее.

Человек торговли. Вежливый способ сказать, что этого лидера можно купить.

— А я? Чего ты хочешь от меня?

— Ты и Чаэтор должны быть на виду, — сказал он. — Пролетите над Землями Звука, пусть мир боится вас. И заодно поищи признаки дракона над Расколотой грядой. Любые следы того, что Веллинтрис может там гнездиться.

Да, — довольно промурлыкала Чаэтор. — Я давно жду, когда расправлю крылья.

— Просто чтобы нас увидели? — спросил я, никак не выдавая комментарий Чаэ.

О связи с драконами было написано очень мало, а о редкости нашего мысленного диалога — ещё меньше. Я знал лишь о двух полных трудах в наших библиотеках, и когда речь заходила о природе этой связи и о том, как она проявляется в людях, детали становились расплывчатыми и часто противоречивыми. В устаревшем фолианте Илфваррена говорилось, что связанный человек «может общаться со своим зверем так же, как со своей женой», с «тайными намерениями, передаваемыми без внешнего разговора». Это было сравнение, к которому я не мог себя отнести — я не был женат и уж точно не склонен называть Чаэ чем-то своим, в основном потому, что она, чёрт возьми, меня бы за это убила, — но оно давало понять, что мы не одиноки в нашей связи.

Если мой отец вёл такой же мысленный разговор с Калламонтом, он мне об этом никогда не говорил. И, поддерживая его образ меня как ужасного сына, я тоже не распространялся о деталях своей связи с Чаэ.

Миллисин прочистил горло.

— Пока что.

Я кивнул.

— Ладно.

— А потом ты отправишься на Ивенфолд, — сказал отец.

Чаэтор недовольно заворчала.

Покусанный Ноксом, проклятый и холодный.

— К Братству? — с кислой гримасой спросил я. — Зачем?

— Мы — их покровители.

— Ты финансируешь их жалкое существование в обмен на их самый полезный «урожай». Они — скот, — я взглянул на Миллисина. — Без обид.

Браксторн одарил меня взглядом, не терпящим возражений.

— Ты — мой наследник, и ты ни разу не был на острове.

Потому что там жутко, — хотелось сказать.

Чаэтор согласно зарычала. Я чувствовал, что её тревожит близость к Скинричу, к Скирмтольду. Она не встречала своего отца и не горела желанием узнать, как он на неё отреагирует. Драконы имели привычку воспринимать друг друга как угрозу, особенно когда в дело вмешивались человеческие узы. К тому же всем было известно, что Ивенфолд — бывшая колония Нокса.

— Может, тебе стоило выбрать другого наследника, — сказал я.

— Ты не можешь разыграть эту карту, — ответил он. — Ты сам назвал себя наследником, когда украл яйцо Чаэтор. Ты — Драконий Принц по собственной воле, и ты отправишься на Ивенфолд. Узнай, когда Нити ожидают её гнездования. Я хочу, чтобы ты был там к следующей Церемонии Судьбы — в первый день Эргрина.

— У них этих заплесневелых церемоний по пять в год. Какая разница, увижу я эту или нет?

— Следующая Церемония Судьбы — для девочки.

— Для девочки? — переспросил я. — В Братстве? Как такое возможно?

— Ещё одна вещь, которую я до сих пор не знаю, — сказал Браксторн, и я слышал, как это его задевает. — Но по моему опыту, перемены могут быть только к худшему.

Несмотря ни на что, я был рад этому поручению. Это давало Чаэтор шанс полетать. Мы редко выбирались за пределы Земель Зрения, и её восторг был заразительным. А весть о драконьем яйце была неожиданной, почти неслыханной по своей редкости. С тех пор как Чаэ появилась на свет семнадцать лет назад, новых не рождалось.

Ивенфолд, конечно, будет скучным — полным суровых незнакомцев в сером, таком же унылом, как и их жизни. Слуги, купленные, чтобы советовать. Не было совпадением, что самых многообещающих забирали Земли Зрения. Я задавался вопросом, знают ли те, кто живёт за его осыпающимися каменными стенами, что они так же нежеланны, как и пациенты Нокса до них. Но мне нужно было провести там всего один день. Насколько опасной может быть одна-единственная девочка?