11 января. Сон «формула жизни».

Я иду по Большому к Т. У Матвеевской меня окликают из окна второго этажа: он просит зайти. Я захожу. Из шкафчика он берет курицу, отрезает кусок, чтобы угостить меня. Есть мне не хочется, я чувствую себя неловко. Он сообщает, что ушел от нас, а мама уехала в Ялту. К себе приходить не приглашает. Я прощаюсь и ухожу. По дороге привязывается какой-то мальчик. Отстань, говорю, не до тебя. Подхожу к дому. Большой мрачный дом, внутри темно, мы живем на четвертом этаже в маленькой комнатке. Поднимаясь по витой лестнице, я думаю: как я скажу всё это Лиде и как мама одна доедет.

Проснувшись, вспомнил, что это продолжение сна о дочери Тургенева от Авдотьи и о ее брате. Затем вспоминаю, что уже был у Т., там была В., а сейчас шел во второй или в третий раз. Затем вспоминаю, что этот сон был о жизни, о моей жизни и о том, как тяжело: с каждым годом и кругом прибавляется новая тяжесть и сгибаешься всё больше.

12 января. Сон «формула жизни» продолжался сегодня. Одно из продолжений: он пришел со службы, пообедал и уходит. Я спросил куда. Ответил: есть работа. Я спросил, придет ли ночевать? Ответил: зачем? Я сказал: если там (то есть в новой семье) ближе тебе, то незачем. Через некоторое время вернулся. Мы с Лидой обрадовались, но он сказал: кто-то из вас сейчас взял на рояле септиму, там это слышно и неприятно им. Сказав это, ушел. Лида расплакалась. Я побежал за ним, догнал и сказал: это возмутительно, ничего больше не нашлось у тебя для нас, Лида плачет. Он вернулся и, улыбаясь, сказал Лиде: ну, давай поговорим, всё выясним. Я ушел играть на рояле, чтобы не мешать им. Стало холодно. Я закрыл окно, но дуло слева, где была занавеска. Я встал, чтобы закрыть окно за занавеской, но там не оказалось не только окна, но и стены, был пляж и море. Пошел к морю, но усилился дождь, и я вернулся. Потом ходил по улицам, по набережной, там стояли какие-то яхты. Я понял, что это была прежняя игра, но сейчас никакие игры меня уже не занимали и яхты стояли без всякого значения.

16 января. Днем. В эти дни я хотел многое записать. Отпускать прегрешения может только тот, кто берет на себя грех. Для этого должна быть любовь. Отпустить прегрешение другого — это значит взять его грех на себя и мучиться так, как будто этот грех совершил я. Должно быть, Христа мучил грех каждого человека, поэтому Он мог отпускать. Но может быть, поэтому Он и был Бог. То есть человек может взять на себя грех одного, двух или нескольких человек, а Тот, кто может взять на Себя грехи всех людей, — Бог. Но кто может взять на себя грехи нескольких, а не всех людей, может только отпускать, а не прощать грех, то есть только облегчить мучение.

Реальна — душа, но не та, которую я знаю. Затем реальность — некоторые движения души. Но и их я не знаю. Но что этой реальности состоит только в том, чтобы не быть своим, то есть не быть чем. И здесь я имею некоторые соприкосновения с реальностью: во-первых, в абсолютных или объективированных ощущениях и состояниях, во-вторых, в чистых моральных актах, в-третьих, в познании законов движений души самой по себе. Последнее не психология, но диалектика — ходы мысли, освобожденной от предмета и вообще предметности. «Исследование о критерии» — это очищение являющейся души от всякого явления и являющегося что. Оказалось, что никакого что и нет, и тогда это предполагаемое что или просто ничто — сдвиг вниз, или ничто Бога — творение — сдвиг вверх.

19 января. Днем. Нет общей системы. Но и частные системы могут быть несовместны. То есть по поводу одного предмета или состояния может быть несколько частных несовместных систем, и каждая из них может быть истинной или, лучше, действительной, так как и состояния эти не вполне тожественны, и каждая из несовместных частных систем открывает разные стороны этого состояния: волновая и корпускулярная теории света. Но объединения этих частных систем и не требуется, так как каждая дает некоторую достаточную полноту. Также нет общей истории философии, можно только указать некоторые последовательности.

Кант освободил реальность от категорий теоретического разума. Реальна душа, не являющаяся, а ноуменальная. Вещь в себе — душа. Но в практической деятельности она реальна, то есть ноуменальна. Дальнейшее освобождение души-реальности — в состоянии апории, реальность души в том, чтобы не быть собою, то есть не быть что. Практическая же деятельность и моральность — только один из способов реального существования души.

24 января. Если бы мне предложили на выбор: написать великую вещь, причем я буду точно знать, что она великая, и больше никто этого знать не будет и не будет признавать, или написать бездарную вещь, которую все будут считать великой, отчего мне и материально будет хорошо, то я бы выбрал первое. Но если бы мне предложили: написать великую вещь или полную моральность и даже святость, то есть предложили бы: быть или самым мудрым, или самым хорошим, я бы тоже выбрал первое. Может, это оттого, что святость непонятна и ведь первое условие святости — не считать себя святым. Но если бы мне предложили величайшую мудрость с полным признанием и материальным благополучием или счастие в этой жизни, я не знаю, что бы выбрал. Может быть, я всё же выбрал бы первое, так как не представляю себе жизнь без философии. Но если бы предложили счастье в этой и в той жизни, тогда бы отказался от мудрости. Но это уже непонятно, может ли быть счастье в той жизни без некоторой мудрости в этой? И если в этой жизни от мудрости может быть хуже, то сомнительно, чтобы и в той хуже.

Но и во второй дилемме выбор святости мне кажется большей гордыней, чем выбор мудрости, и даже вообще наиболее греховным. Даже в желании быть святым без всякого признания есть что-то неприятное. Вообще, может быть, мудрость тоже некоторый путь к святости, если нет лучшего пути — любви. По-видимому, к святости три пути: мудрость, то есть рассуждение, отвращение к себе и любовь. Но она (святость) не может быть целью, то есть не может быть целью личное совершенствование.

28 января. Основная интуиция у меня одно два. Поэтому я так и не люблю всякое гегельянство и синтез. Но триединство я признаю, но не ощущаю так, как тожество двух. Флоренский тоже говорит, что третье Лицо пока непонятно. Я признаю три Лица в Троице, как Сам, Кто и То, но так как третье место — ничто (первое — само, второе — что), то я думаю, и не может быть ощущения, кроме чисто религиозного и не философского, триединства: триединство понимается, может быть, логически необходимо, ощущается же в крайнем случае только религиозно. Но тожество двух ощущается философски или мистически. Может быть, так: то, что логически обосновывается или хотя бы дается в виде некоторых положений, — философия или религиозное учение, то, что при этом ощущается, — мистика. Тогда тожество двух понятно философски и переживается философски, то есть будет философски-мистическим. Триединство же в крайнем случае только понятно философски, ощущается же, может быть, только религиозно-мистически. Так что различие философской и религиозной мистики. Возможно, что есть и другие виды мистики, например ощущение природы, ощущение некоторого тожества с природой, как в ту ночь в Мельничном Ручье, ощущение ночи, ощущение полдня или сумерек. Может быть, главное для всех мистических ощущений — ощущение тожества несовместных элементов, причем или не зависящих от меня: одного и двух, трех Лиц, или меня и другого, обычно при этом я уничтожаюсь и переношусь в другое состояние, и это другое состояние ощущаю как тожественное себе. Затем еще одно, но, может, не необходимое свойство мистических состояний: когда у меня бывает мировоззрение в носу и я остановлюсь на нем, чтобы изучить его, оно постепенно как бы испаряется и я к концу уже не имею его. Я говорю тогда: не было никакого мировоззрения в носу, только казалось мне, и, сказав это, уже сразу вижу: оно стоит как бы в стороне прочно и непоколебимо. Может быть, таковы мистические состояния, они почти не допускают изучения, вообще некоторого сосредоточения внимания. Они не умещаются в форме предельного мышления, поэтому при завершении формы предельного мышления исчезают.

Вторая интуиция — небольшой погрешности или некоторого равновесия с небольшой погрешностью, она непосредственно связана с первой.

Третья интуиция — способов иного бытия, способа существования, который есть существование как и что. Сюда же относится интуиция границы существования и границы понимания: граница существования и есть граница понимания.

Четвертая интуиция — интуиция ложной бесконечности, то есть сказать одно через другое или сказать до того, как сказано. Это — то, что не тожественно стороне апории.

Пятая интуиция — интуиция разделения на наше и не-наше; основное представление жизни нашей — как той или той — как нашей. Эту интуицию особенно ясно я ощущаю в разделении искусства, например Чайковский и Бах. Но все эти интуиции, может быть, только дополнения или частные случаи первой. Но также можно начать с любой из них, кроме третьей и четвертой, остальные же будут разъяснением к ней.

Шестая — интуиция души: душа в том, чтобы не быть собою, то есть в оставлении себя. Но в этом же сущность второй природы: что есть что только постольку, поскольку не остается собою. Поэтому душа есть единственная реальность.

19 февраля. Когда выпьешь, являются мысли о жизни, настоящие мысли. Обесцвечивание мира с возрастом. Может быть, ряд состояний, в которых я находил ощущение того, только соблазны. Я имел в виду определенные ощущения, например природы. В троллейбусе я думал: жизнь похожа на некоторое сужение горизонта; отпадает всё лишнее, лишним, может быть, окажется даже природа. Останется я, душа. А затем и это будет лишним, то есть лишнее свое. Сейчас я это только понимаю, а затем и почувствую. Тогда смерть. Тогда смерть не страшна. Впрочем, этого я не знаю. Это я впервые подумал: природа — соблазн, причем последний. Я не знаю, верно ли это, во всяком случае, логически в некоторой последовательности это так и должно быть: я не находил мгновения в ощущениях природы. Но я рассматривал это как содержание мгновения. Логические доводы, доводы последовательности не доказывают, а, скорее, опровергают. Но здесь есть два несовместных, одинаково убедительных, как мне кажется, довода: в ощущениях природы нет мгновенности — это против реальности этих ощущений, за соблазнительность их; ощущения природы — содержание мгновения — это за их реальность и против соблазнительности.

Сужение кругозора: конус, вершина которого — смерть.

25 февраля. Мне это еще неясно, поэтому трудно записать: человек думает, что он думает одно, а на самом деле он думает другое. Что он на самом деле думает, я не знаю, и он сам не знает, и кажется, и не может знать, самое большее только установить некоторые отношения к некоторым личным событиям. Когда же поймет, что он думает не то, что думает, что останется? Недоумение и боль. Это признак рождения некоторой реальности. Может быть, все мысли сводятся к одной: я жил и совершил непоправимую ошибку. Это как одно событие — погрешность и связано с смертью, и смерть здесь, скорее, освобождение и исправление погрешности. Всё сводится к одному: понять и ощутить жизнь как погрешность.

Я писал о необходимом лицемерии систем. И в моей погрешности я часто лицемерил. Понятие погрешности возникло из боли. Но затем я забыл о боли и погрешность возвел в совершенство. Но это вне понятий совершенства и несовершенства, и без боли нет погрешности. Одна мысль: тяжесть бытия. Я не верю в откровения и экстазы Плотина, в них не было боли. Но «Щель и грань» у меня были, кажется, реальным откровением.

13 марта. Ощущение нереальности времени. Я думаю о каком-либо определенном событии. Когда оно было? Год или два тому назад? Я не могу этого вспомнить, как будто его и не было, а есть только результат его сейчас. Сейчас — некоторое состояние; представление о причине его, отнесенной к прошлому времени, — только некоторый знак этого состояния, должно быть, знак его несовершенства.

19 марта. Степени посвящения и тайны, и как великую тайну посвященным высшей степени открывают последнюю тайну: нет никакой тайны.

Формула: посвященным открывают последнюю тайну: нет никакой тайны.

Это не материализм и не рационализм, а опровержение разума и погрешность как боль. Ведь если бы можно было открыть или раскрыть тайну, была бы система, и система спасения.

Некоторые обстоятельства моей жизни, именно: неудача, непонимание и некоторые определенные события и черты моего характера — дали возможность понять погрешность как боль. Когда я смотрю на других людей, у которых, может, не было этих обстоятельств или свойств характера, я нахожу у них другие обстоятельства или черты характера, которые должны вызвать у них также ощущение погрешности как боли. Из этого я заключаю, что погрешность как боль есть абсолютное, а не субъективное состояние. Если же у других нет этого состояния, то потому, что они не преодолевают времени, то есть живут во времени: забывают то, что считают прошлым, и не думают, то есть не замечают того, что называют будущим.

Есть что-то самое главное и самое страшное. Это, во-первых, есть сейчас и, во-вторых, должно быть сейчас. Когда я не хочу о нем думать, так как это тяжело и страшно, хотя необходимо, то: во-первых, называю прошлым, когда отказываюсь думать о том, что уже есть, и, во-вторых, будущим — когда отказываюсь думать о том, что станет сейчас. В нем — двойственность: оно есть и есть как будет, то есть оно есть как сейчас становящееся. Но не как длительность или процесс, но акт: сейчас станет.

Формула великой тайны говорит, что ничего нельзя знать, ничего нельзя понять, и когда это поймешь, то понимаешь и знаешь, причем знание уже не формальное, а материальное, то есть знаешь не форму знания, но определенное содержание: погрешность как боль.

Формула великой тайны — это формула незнания и непонимания: когда понял, что ничего нельзя понять, то имеешь понимание материальное, формального же всё равно нет, потому что понимание непонимания формально есть тоже понимание; поэтому формально и нельзя понять, что ничего не понимаешь; если и ничего не понимаешь, то хотя бы это, то есть невозможность понимать, понимаешь. В этом Больцано и другие правы.

Но от полного непонимания нет вывода к пониманию полного непонимания, и тогда непосредственный переход к пониманию содержания полного непонимания.

7 апреля. Необходимое (но недостаточное) условие гениальной вещи — некоторая чистота. Она есть даже в некоторых симфониях Бетховена: Шестой, Восьмой, но в Седьмой (финал), в Третьей и в финале Девятой — нет; у Гоголя, у Лескова в «Соборянах» есть, но во многих других вещах Лескова ее нет; должно быть, у Гойи есть, но у Шостаковича нет. Как определить эту чистоту? Она не связана, например, с чувственностью арий и речитативов Баха. Я думаю, эта чистота имеет отношение к формуле. То есть чистая вещь — некоторая формула. И второе: нет личного. Может, это главное: в гениальной вещи не должно быть личного, поэтому она и будет формулой, хотя этого еще и недостаточно для гениальности. Отсутствие личного не есть отсутствие индивидуального: все вещи-формулы одного автора имеют общее, отличающее их от вещей-формул другого автора, также могут различаться между собой. Но если они и выражают индивидуальность автора, то не личную, а художественную, философскую или научную. Для чистоты требуется, чтобы автор чувствовал себя только посредником, передающим то, что он увидел, не добавляя ничего от себя. Таким добавлением будет также и его отношение к факту. Всё, что он добавит от себя, нечисто.

Шостакович сказал кому-то, что ему нравится писать музыку, потому что интересно смотреть, как ноты располагаются хвостиками то вверх, то вниз. Мне кажется, он хотел этим скрыть субъективное, то есть нечистое отношение к своей музыке.