Влада

Я наблюдаю за его движениями, затаив дыхание. Вот умом вроде понимаю, что нужно претворить свои угрозы в жизнь, развернуться, уйти…

Но все равно стою на месте, будто к земле приросла.

Стою и глазею завороженно.

Позорище.

Кирилл тем временем продолжает избавляться от одежды. Снимает джинсы, разувается, неспешно стягивает носки.

Есть в его повадках какая-то неподражаемая грация. Пленительная уверенность, с которой он делает даже совершенно абсурдные вещи. В нем нет робости. Нет смущения. Он выглядит потрясающе и прекрасно знает об этом.

— Ну что, злюка, так и будешь стоять на берегу? — с вызовом кричит он.

Звук его голоса возвращает к реальности.

Я отмираю. Сглатываю натужно. А затем делаю глубокий медленный вдох, призывая себя к спокойствию.

Ну и чего я так завелась? Разозлилась, вспылила? Кирилл прав, я действительно хотела его близости. А в том, что на деле все получилось гораздо горячее, чем я предполагала, нет его вины. Точнее она есть, но лишь косвенная.

Мы ведь оба вспыхнули, как облитые бензином хворостинки…

Глупо отрицать, что меня тянет к этому парню. Намного сильнее, чем к кому-либо до него. Может, стоит рискнуть? Отпустить чувства с поводка? Узнать, каково это: любить и быть любимой в ответ?..

Хотя нет. Про любовь я слегка загнула. Пока происходящее больше напоминает флирт с элементами эротики. Но самое парадоксальное, что мне нравится это. Нравится его решительность, его дерзость. То, с какой невозмутимостью он держится и как иронично воспринимает мои колкости.

А злость… Злость — это лишь защитная реакция, которую я тренировала годами. На самом деле Кирилл ни капли не раздражает. В отличие от меня, он все делает правильно. Не идеально, нет… Но от его слов, поступков и взглядов мое сердце бьется чаще, а глупая улыбка безжалостно растягивает рот.

— Не боишься купаться в море ночью? — отзываюсь я, медленно трогаясь с места.

— Напротив, — посмеивается. — В ночных заплывах есть особый смак.

С этими словами Кирилл стаскивает с себя последний предмет одежды — боксеры — и остается в чем мать родила.

Я честно пытаюсь не пялиться на обнаженное мужское тело, стараясь удерживать фокус внимания на его лице, но получается откровенно паршиво.

Белая полоска кожи, не тронутая ни загаром, ни татуировками, так и притягивает взгляд. И я вынуждена констатировать, что снизу Кирилл не менее красив, чем сверху.

Да и размером природа его не обидела.

Босые ступни касаются теплого и слегка потрескавшегося от времени дерева, когда я выхожу на пирс. Кирилл тем временем приближается к краю и, подняв руки над головой, мягко заныривает в море.

Глянцевая водная глядь расходится кругами, принимая в себя тяжесть мужского тела. Пару секунд ничего не происходит, а затем на иссиня-черной поверхности появляется голова. Кирилл отфыркивается и довольно улыбается, отбрасывая назад потяжелевшие от влаги волосы:

— Присоединишься?

— Я не знаю здешнего дна, — качаю головой.

— Тут безопасно, можешь не сомневаться. В детстве мы с пацанами весь периметр облазили.

— И к тому же у меня нет купальника, — многозначительно завершаю мысль.

— Как видишь, меня это не остановило, — ехидно.

— Ты мужчина.

— И?

— Тебе не нужно тревожиться о последствиях.

Кирилл делает мощный гребок руками и ложится на спину. Какое-то время молчит, разглядывая звездное небо, а затем произносит:

— Нет смысла стыдиться того, что естественно. Своей натуры. Своего тела. Своих желаний. Я приглашаю тебя в море, а не в постель. И поверь, если ты не захочешь, я и пальцем к тебе не притронусь.

Я задумываюсь.

А правда, что за сексизм? Когда мужчина обнажается, чтобы поплавать, на него никто не навешивает ярлыки, не обвиняет в легкомыслии и отсутствии воспитания.

Так почему купание голышом недоступно женщине? Причем это ограничение придумал не кто-то, а я сама. Мой внутренний цензор, который какого-то черта решил, что «достойная» девушка непременно должна быть зажатой и стеснительной.

Вот только знаете что? Ничего я никому не должна. Тем более этому клятому цензору.

Решительно сдергиваю с плеча сумочку и бросаю ее на доски. Следом приземляются зажатые в руках босоножки.

Кирилл вновь переворачивается в воде, и его взгляд, в полумраке ночи кажущийся абсолютно чернильным, сосредотачивается на мне.

Я чувствую, что он смотрит — пристально, цепко — но не собираюсь отступать. Без лишних церемоний дергаю молнию на юбке и скатываю ее вниз по ногам. Следом снимаю топ и, оставшись в одних лишь трусиках, шагаю с пирса.

Плеск воды. Тихий шелест волн.

Приятная прохлада, обволакивающая кожу.

И неожиданное чувство свободы, искрящимся сиропом наполняющее грудь.

Забавно: я всю жизнь прожила у моря, но при этом ни разу не купалась в ночи. И уж, конечно, ни разу не делала этого нагишом.

— Еху-у-у! — не удержавшись, вскрикиваю я и, дурачась, ударяю ладонями по темной поверхности.

Она разбивается. Идет рябью. Брызги — мелкие, сверкающие — разлетаются во все стороны и оседают на лице Кирилла.

Оказывается, он подплыл ближе.

Теперь нас разделяют лишь жалкие полтора метра. И в атмосфере абсолютной уединенности это расстояние кажется критически маленьким.

Я провожу ладонью по лицу, освобождая щеки от прилипших к ним волос, и вместе с тем осознаю, что макияж наверняка потек. Тушь размазалась, а румяна стерлись. Но почему-то в данный момент это меня не волнует.

Я тону в бескрайнем море слегка сощуренных мужских глаз и бессознательно ловлю там свое отражение. Привычное и чужое одновременно…

— Ты такая красивая, Влада, — с какой-то неподдельной обезоруживающей искренностью выдыхает Кирилл. — Даже красивей, чем в нашу первую встречу.

— Потому что без одежды? — ерничаю.

— Потому что без маски.

— Ты совсем не знаешь меня, — усмехаюсь.

Кирилл делает серию плавных гребков, оплывая меня по дуге. Теплый свет фонаря, перемешанный с тусклым мерцанием луны, серебрит его кожу, делая мужской образ еще более загадочным.

— Так расскажи.

Хмыкнув, я опрокидываюсь на спину и коротко шевелю ногами, двигаясь на глубину.

— У меня есть тринадцатое ребро, — говорю первое, что приходит в голову.

— Да ладно? Где? — Кирилл неспешно плывет за мной.

— Над ключицей, но его не видно. Да и обнаружилось оно совершенно случайно.

— А я чихаю от солнца, — заявляет он.

Улыбаюсь. Это забавно. У моей младшей сестры тоже есть такой рефлекс.

— Еще я ненавижу лук, — продолжаю я.

— Особенно вареный, — подхватывает.

— Вареный лук — это главный рэд флаг в мире кулинарии.

— Как и брокколи.

— А я люблю брокколи, — подняв голову, смотрю ему в глаза.

— Она похожа на пенопласт, — кривится.

— Ничего подобного! Ты просто не ел вкусно приготовленной брокколи!

— Ты права. Не ел.

— Приготовлю тебе как-нибудь.

— То есть мы теперь настолько близки? — его хрипловатый рокочущий смех пробуждает в душе что-то теплое.

— Ты видел меня без одежды, — ухмыляюсь. — Куда уж еще ближе?

— Но белье ты не сняла, — подмечает многозначительно.

— Я решила, что немного тайн не помешает.

Мы медленно перемещаемся в прохладной морской воде, перекидываясь остротами и подтрунивая друг над другом. Удивительно, но во время болтовни с Кириллом с меня действительно слетают маски. Я озвучиваю мысли, которые раньше держала при себе, громко смеюсь и даю волю эмоциям.

Будто рядом с ним старые паттерны поведения больше не работают.

Будто я меняюсь на каком-то клеточном уровне.

Иногда я шлепаю по воде, обдавая Кирилла брызгами. Иногда он подплывает почти вплотную и заглядывает мне в глаза. Хитро так, лукаво. Но, следуя своему обещанию, не дотрагивается. Не пересекает невидимых границ.

И эта его сдержанность, столь резко контрастирующая с воспоминаниями о недавнем безудержном поцелуе, натягивает нервы тугой тетивой. Делает момент настоящего неимоверно пикантным. Наполняет его предвкушением и дразнящими скрытыми смыслами.

Это напоминает о детстве. О томительном ожидании новогоднего подарка. Ты знаешь, что он появится лишь под утро, но все равно весь вечер поглядываешь под елку, грезя о предстоящем удовольствии.

Так и сейчас: я понимаю, что наш с Кириллом поцелуй непременно повторится. После страсти, едва не сваливший нас с ног, шансов на обратное попросту нет.

Но я не знаю, когда именно это случится, и не тороплю будущее.

Мне нравится заигрывать со временем. Нравится пребывать в сладостной эйфории предчувствия.

На сушу выбираемся, когда зубы начинают понемногу стучать от холода. Залезть обратно на покосившийся деревянный пирс без ступенек и прочих вспомогательных атрибутов — задача не из легких, но благодаря регулярным тренировками в зале я все же справляюсь с ней. Хоть и не с первого раза.

Одеваемся молча, искоса поглядывая друг на друга.

Первым делом отжимаю волосы и прикрываю грудь тканью топа. Затем стряхиваю капли, застывшие на бедрах и ягодицах, и просовываю ноги в юбку. Ткань неохотно скользит по влажному телу, но в конце концов мне удается одеться.

Хотя, говоря по правде, мой миниатюрный наряд сложно считать полноценной одеждой. Все, что нужно, он, конечно, прикрывает, но от прохладных дуновений ветра совсем не спасает. Поэтому я в считанные секунды покрываюсь мурашками.

— Надень, — Кирилл, уже обувшийся и облачившийся в джинсы, протягивает мне свою футболку.

— Не нужно, — дергаю головой, отчего-то смутившись.

— Надень, — повторяет с нажимом. — Ты вся дрожишь.

— Это от воды, — поясняю. — Мне просто нужно обсохнуть…

Усмехается. Делает еще один шаг навстречу. А потом просто вкладывает теплую ткань в мои слегка подрагивающие пальцы. Мягко, но в то же время без права на отказ.

— Вернешь, когда согреешься.

— А ты? — царапаю взглядом причудливые чернильные узоры на его рельефной груди.

— Мне не холодно. Ты же видишь.

Он и впрямь выглядит расслабленным. Будто не провел в ночном море добрых двадцать минут.

Вздохнув, решаю, что идея с футболкой не так уж дурна. По крайней мере, действительно поможет мне согреться. Поэтому, немного помедлив, я просовываю голову в ворот.

И едва не задыхаюсь от обилия нахлынувших запахов и образов.

Верхние ноты — это парфюм. Шоколад, ваниль, амбра. Немного имбиря. Капля красного перца.

Дальше — сердцевина. Базовый слой, передающий суть. Феромоны. Мускусный аромат мужской кожи. Запах арбузной жвачки, дорожной пыли, бензина. Отголоски кальянного табака. Мокрая древесина. Металл. Озон.

Кирилл пахнет уверенностью и надежностью. Пахнет страстью. Пахнет, как море после шторма. Как перламутровый рассвет. Как дым тлеющего костра. Как моя самая дикая фантазия…

Прикусываю губу, дабы скрыть обуявшее меня волнение, и натягиваю футболку. Она для меня как платье — достает до середины бедра. И что немаловажно — правда дарит тепло.

— Что дальше? — роняю я, сгребая с пирса босоножки. — Вернемся на фестиваль?

Кирилл осматривает меня с головы до ног. Пристально. Удовлетворенно. Будто ему чертовски нравится то, что он видит.

А затем снимает невидимую соринку у меня с плеча и, наклонившись к моему уху, вкрадчиво произносит:

— У меня есть идея получше.