Ночь прошла без сна. Глеб ворочался в постели, то сбрасывая одеяло, то вновь набрасывая его на плечи, словно оно могло укрыть его не от прохлады, а от назойливых мыслей. В голове снова и снова прокручивались сцены минувшего дня: взгляд Лизы, её твёрдое «Уйди», кровь на подбородке, мгновение поцелуя — всё сливалось в болезненный калейдоскоп воспоминаний.

Так и не уснув, он встал задолго до рассвета и подошёл к окну. За стеклом простирался сумрачный город, окутанный предрассветной дымкой. Глеб всматривался в последние мгновения уходящего лета — завтра наступала осень.

Раньше он так любил это время года. В начале сентября он впервые встретил Лизу: тогда, пять лет назад, парк был усыпан золотисто-рыжей листвой, а воздух пах свежестью и обещанием чего-то нового. Он помнил, как она смеялась, запрокинув голову, как солнечный луч запутался в её волосах, и как у него перехватило дыхание от внезапного ощущения — вот она, та самая.

А ещё через несколько недель был её день рождения — когда-то самый замечательный и тёплый день в году. Глеб помнил всё до мелочей: торт с клубникой, свечи, которые она задула с первого раза, загадав желание; их первый медленный танец под песню, которую потом они называли «своей»; её взгляд — доверчивый, счастливый, полный любви.

Миллер с грустью вспоминал то далёкое счастье, и горечь сожаления затопила душу. Как же легко было тогда — как просто казалось любить, верить, надеяться! Сейчас он горько жалел, что утратил былую радость, потерял смысл жизни и, кажется, потерялся сам.

Он злился — на себя, на обстоятельства, на судьбу, которая свела их снова. Корил себя за слабость, за то, что не в силах сопротивляться своим чувствам. Лиза неожиданно ворвалась в его размеренное существование пару месяцев назад — и с тех пор всё пошло не так. Шаткое равновесие, которое он с таким трудом выстроил за эти годы, рухнуло в одно мгновение.

Глеб провёл ладонью по стеклу, словно пытаясь стереть отражение собственных мыслей. В груди что-то сжималось — то ли тоска, то ли надежда. Он вдруг осознал, что больше не может притворяться: ни перед другими, ни перед самим собой. Чувства, которые он так долго пытался загнать вглубь, вырвались наружу.

«Что дальше?» — молча спросил он у рассвета, который уже начинал розоветь на востоке. Но ответа не было — только тишина и первые лучи нового дня, обещавшие не исцеление, а новую боль.

* * *

Глеб приехал на работу раньше всех — никого не хотелось видеть, да и перспектива столкнуться с Лизой совсем не радовала. Утренние улицы были почти пусты, и эта тишина немного успокоила его, но как только он вошёл в здание офиса, тяжесть в груди вернулась.

Он зашёл в кабинет, предусмотрительно закрыв дверь на ключ, и уселся в кресло. Взгляд скользнул по столу — «мечтать некогда, работы много. Хватит уже издеваться над самим собой», — твёрдо подумал Глеб и схватил большую стопку документов, которые были приготовлены на подпись. Он намеренно выбрал самые сложные — с таблицами, расчётами, юридическими формулировками. Нужно было полностью погрузиться в цифры и факты, чтобы не оставить места для болезненных мыслей.

В течение часа Миллер просматривал деловые бумаги, сверял данные, ставил визы. Он даже порадовался, что смог отвлечься от тяжёлых мыслей, не дававших спать накануне ночью. Ритм работы постепенно втягивал его: проверка, пометка, подпись — и снова по кругу. Мозг переключился на аналитику, и на какое-то время Глеб почувствовал себя почти нормально.

Вдруг в дверь постучали, а затем ручка несколько раз дёрнулась. Миллер замер, не желая себя обнаруживать. Он задержал дыхание, надеясь, что посетитель уйдёт. Но потом подумал, что такое поведение кто-нибудь может счесть ребячеством, и громко спросил:

— Кто там?

— Э-э, Глеб Андреевич… Это я, Лена. Забрала внизу вашу корреспонденцию — решила занести. Но если вы заняты, я… в другой раз, — проговорила секретарша слегка дрожащим голосом.

«Господи боже мой», — мысленно простонал Миллер, но вслух сказал ровным тоном:

— Подождите, Лена, я сейчас.

Мужчина открыл дверь и наткнулся на удивлённую женщину. Она невольно попыталась заглянуть ему за спину, чтобы рассмотреть, чем же он там занимался. Глеб заметил это движение и, покачав головой, забрал стопку писем.

— У вас всё? Или, может, хотите пройти? — Глеб насмешливо отошёл в сторону, как бы пропуская женщину внутрь.

Лена покраснела до корней волос и, буркнув под нос: «Извините», поспешно направилась к своему рабочему месту.

Глеб закрыл дверь, прислонился к ней спиной и на мгновение закрыл глаза. «Отлично, Миллер, теперь весь офис будет шептаться, что ты запираешься и избегаешь людей», — с досадой подумал он. Но тут же встряхнулся, вернулся к столу и взял следующий документ.

«Сосредоточься. Работа. Только работа», — приказал он себе. Взгляд снова уткнулся в строчки контракта, но буквы расплывались перед глазами. Образ Лизы вновь всплыл в памяти — её улыбка, взгляд, голос… Глеб сжал ручку крепче, сделал глубокий вдох и заставил себя вчитаться в текст. Шаг за шагом, строка за строкой. Нужно просто продолжать.

Ближе к обеду Миллер взялся разобрать свои письма и с удивлением заметил, что в век цифровых технологий люди всё ещё пишут обычные письма на бумаге, запечатывают их в конверт и отправляют почтой. Он повертел в руках несколько приглашений на светские мероприятия — глянцевые карточки с тиснением и золотыми буквами, — которые сразу же полетели в мусорное ведро. Открыл несколько счетов, бегло просмотрел, отложил их в сторону для дальнейшей обработки и удивлённо уставился на странное письмо без каких-либо опознавательных знаков.

Коричневатая крафт-бумага конверта резко отличалась от обычной корреспонденции, которая приходила в компанию. Чаще всего это были деловые письма на плотной белой бумаге, с фирменными бланками, штампами и печатями отправителя. Здесь же ничего такого не было: ни марки, ни обратного адреса.

Мужчина ещё раз внимательно осмотрел конверт, поднёс его к настольной лампе, пытаясь разглядеть водяные знаки или какие-то следы, но тщетно. Поверхность бумаги была шероховатой, без намёка на подсказки.

Миллер хотел было выкинуть непонятное послание, подумав, что ничего хорошего от него точно ждать нельзя, — в голове промелькнули неприятные сценарии: шантаж, вымогательство, какая-то давняя ошибка, которая вдруг всплыла наружу. Но любопытство взяло верх. Он аккуратно канцелярским ножом срезал тонкий уголок конверта, стараясь не повредить содержимое.

Внутри не оказалось ничего экстраординарного — только сложенный вдвое альбомный лист. Глеб с каким-то детским нетерпением развернул его и тут же выронил, быстро прочитав четыре слова, написанные синим фломастером: «Саша Суворова — твоя дочь».

Глеб замер, не веря своим глазам. Сердце пропустило удар, а потом забилось часто и неровно. Он поднял бумагу, разгладил её на столе и ещё несколько раз прочёл написанное, будто надеялся, что буквы перестроятся и предложение изменится. Но нет — оно оставалось прежним, безжалостно чётким.

Целых пятнадцать минут понадобилось мужчине, чтобы осознать смысл этой фразы. Кто-то сообщал ему, что Саша, дочь Лизы Суворовой, является и его дочерью тоже.

Глеб откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов. Разум требовал логики, анализа, фактов.

— Нет, этого не может быть… А если это правда, то почему она скрыла это от меня? Она бы не стала… Нет, конечно, стала бы. После тех слов, что я ей бросил, — Глеб закрыл глаза и попытался поставить себя на её место. Перед внутренним взором всплыла их последняя ссора: Лиза, бледная, с дрожащими губами, а он — разъярённый, выкрикивающий жестокие слова.

— Это невозможно… Если Сашка моя дочь, то получается, я целых пять лет потерял. Пять лет, которые мог бы провести рядом с ней — видеть, как она делает первые шаги, слышит первые слова, празднует дни рождения… А если нет, то… Тогда кому это нужно? Кто отправитель? И зачем кому-то подбрасывать мне такое письмо?

Глеб сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает гнев. Он встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна, невидящим взглядом уставившись на улицу. Машины сновали туда-сюда, люди спешили по делам, а его мир только что перевернулся с ног на голову.

В голове постепенно сложился чёткий план действий: сначала узнать, кто принёс конверт в офис. Возможно, курьер, почтальон или кто-то из знакомых, кто решил сыграть злую шутку. Затем выяснить, правда ли там написана. К счастью, тесты ДНК делают достаточно быстро — это даст однозначный ответ. И только потом, когда будут факты, а не догадки, разбираться с Лизой. Спокойно, без эмоций.

«Но не всё сразу, — мысленно повторил он свою установку. — Главное, дров не наломать. Не наделать ошибок, о которых потом пожалею. Нельзя действовать на эмоциях — сначала факты, потом разговоры».

Он вернулся к столу, достал из кармана пиджака тот самый лист бумаги, снова перечитал четыре роковые слова: «Саша Суворова — твоя дочь». Буквы не изменились, не исчезли, не превратились в какую-то другую фразу. Реальность оставалась прежней.

* * *

Три дня. Ждать осталось три дня. Вчера днём Глеб Миллер отдал свои и Сашкины образцы волос в лабораторию, чтобы получить внятный ответ: правда ли была написана в том злосчастном письме или нет.

Чтобы добыть Сашкины волосы, ему даже не пришлось утруждаться: девочка пришла с матерью на работу — Лиза иногда брала её с собой, когда не с кем было оставить. Саша бегала по коридору, смеялась, играла с игрушечной машинкой, а потом обронила маленькую заколку в виде бантика с сердечками возле кабинета Глеба. Несколько белых волосков, прилипших к пластику, оказалось достаточно для сравнительного анализа.

Ещё раньше Миллер вместе с начальником службы охраны проштудировал все камеры видеонаблюдения за последнюю неделю. Они внимательно просмотрели записи, отмечая всех, кто мог иметь доступ к почтовым ящикам компании. Подозрительных и незнакомых людей оказалось не так уж и много: несколько курьеров, доставщик продуктов и Михаил Субботин. Последнего Глеб сразу отмёл, резонно подумав, что ему это нужно меньше всего. С мелкими служащими Миллер решил не разбираться — только зря тратить время.

Все три дня, пока готовился анализ, Глеб решил посвятить себя исключительно работе. Он загрузил себя дополнительными проектами, задерживался допоздна, отвечал на письма в выходные — лишь бы не дать тревожным мыслям снова выбить его из колеи. Но даже за цифрами отчётов и переговорами с подрядчиками он ловил себя на том, что мысленно возвращается к одному и тому же: «А если это правда? Что тогда?»

В день, когда из лаборатории пришло сообщение о готовности результатов, Миллер пулей полетел на другой конец города, чтобы наконец узнать долгожданную правду. Сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Он припарковался у здания клиники, несколько секунд посидел в машине, пытаясь унять дрожь в руках, и решительно направился внутрь.

Милая медсестричка с доброжелательной улыбкой вручила ему конверт — тот самый, внутри которого лежала его судьба. Миллер взял его трясущимися руками, поблагодарил едва слышным «спасибо» и вышел на улицу. Сев за руль, он на мгновение замер, сжимая конверт в ладони. Затем осторожно развернул его, слегка прищурив глаза, как в детстве, ожидая приятный сюрприз.

Глеб быстро пробежался по непонятным фразам и цифрам, туго соображая. Он рассчитывал, что там будет написано пара слов: «Ты отец» или «Ты не отец». Но вместо этого в самом низу листа жирным шрифтом была напечатана короткая фраза:

«Вероятность отцовства — 99,9 %»

Он замер, не отрывая взгляда от этих цифр. Буквы сначала расплывались перед глазами, потом вдруг стали чёткими, обжигающими. 99,9 %. Это твердая абсолютная уверенность. Его дочь. Саша — его дочь.

Руки перестали дрожать, но внутри всё перевернулось. В голове закружились образы: Саша, которая смеётся, бежит к нему, зовёт «папа», их совместные прогулки, праздники, разговоры… Он пропустил первые пять лет её жизни — пять бесценных лет. Но теперь… теперь разве у него есть шанс.

Глеб глубоко вдохнул, сложил документ, убрал его во внутренний карман пиджака — туда же, где лежал тот самый лист с четырьмя словами. Затем завёл двигатель и посмотрел в зеркало заднего вида.

«Теперь нужно действовать, — твёрдо решил он. — Сначала — поговорить с Лизой. Честно, без обвинений. Потом — познакомиться с Сашей. По-настоящему. Шаг за шагом».

Он тронулся с места, направляясь в сторону офиса, но вдруг передумал и повернул в противоположную сторону — туда, где жила Лиза с дочерью. Он больше не хотел ждать.