Когда я слышу, как открывается и закрывается входная дверь, я морщусь. А затем оглядываюсь на своего сына, которого я забрал из школы с разбитой губой и синяком под глазом.

Его взгляд скользит по мне и опускается обратно. Эмми сидит за кухонным столом рядом с ним, пристально смотрит на меня и держит его за руку, как будто она единственная, кто защитит его от неприятностей.

— Привет, детишки. Вы дома? — До меня доносится голос Скайлар, но в нём нет того воодушевления, с которым я привык его слышать. Он ровный, с лёгкой хрипотцой.

Она говорит так же, как и в тот раз, когда впервые появилась на моём пороге. Как будто она проходит через все тяготы жизни. Как в ту ночь, когда Эмми разбила стакан на полу.

Когда она заходит на кухню, то резко останавливается. Её глаза расширяются, и она произносит:

— Олли. — Она протискивается мимо меня, прислонившегося к плите, огибает стол, чтобы подойти к нему. Она протягивает к нему руки и нежно проводит пальцами по синяку на его щеке и порезу на губе. — Что случилось?

Мой сын смотрит на меня, а потом на Скайлар.

— Ничего. Немного подрался.

В комнате повисает неловкая тишина. Даже Эмми не добавляет ничего к его объяснению. Они оба хотят защитить её, и я бы солгал, если бы сказал, что это меня не убивает.

— Из-за чего? Я их убью.

Она наклоняет его голову, чтобы внимательнее осмотреть скулу. Я уже знаю, что ничего не сломано. Но я не говорю ей об этом. В том, как она заботится о нём, есть что-то особенное.

Я наблюдал, как она и мои дети сближаются. Органично с самого начала. Как будто они выбрали друг друга.

— Всё в порядке, Скайлар.

Ее руки опускаются, а в ровном голосе слышатся нотки гнева.

— Это нехорошо. Что случилось, Уэст? Тебе нужно ехать в школу. Должны быть последствия.

Я киваю.

— Так и будет. Поверь мне.

— Я знаю. Но это... Почему ты не хочешь мне сказать, что...

Как будто лампочка в её голове зажглась, а я даже не сказал ей об этом. Больно смотреть.

— Это из-за меня?

Олли смотрит на неё не моргая.

— Не волнуйся, Скайлар, — говорит Эмми. — Олли преподал ему урок. Ты бы видела того парня. Он выглядит ещё хуже. Папа научил нас обоих сжимать кулаки так, чтобы большие пальцы были снаружи. — Эмми подмигивает ей, как будто держать большой палец снаружи — это особый секретный трюк.

Я наблюдаю, как у Скайлар вытягивается лицо.

— О, приятель. — Ее голос срывается, когда она наклоняется и обнимает его. Он обнимает ее в ответ. Крепко. И без колебаний. — О, приятель. О, приятель. Мне так жаль.

У меня щиплет в глазах и болит горло. Я яростно моргаю и отворачиваюсь.

— Мне нет. Он получил по заслугам. — Олли выглядит старше своих лет, и в его голосе звучит ярость.

— Что он сказал? Ты не должен... ты не можешь вмешиваться в мои дела. — Она отстраняется, держа его за плечи, как будто ожидая ответа.

— Это не имеет значения.

Я наблюдаю, как напрягается ее челюсть, пока ее глаза изучают его лицо. Я думал, что она сломается, но вместо этого я вижу, как на ней словно доспехи.

— Я люблю тебя, Олли. Надеюсь, ты это знаешь. А ты, Эмми? Я тоже тебя люблю. Никогда не меняйся. Ни ты, ни он. Благодаря вам я провела здесь время лучше, чем могла себе представить. Я самая счастливая девушка на свете, потому что познакомилась с вами.

Затем она обхватывает каждого из них руками и заключает в отчаянные объятия. Она опускает голову, и они оба цепляются за нее. Я почти уверен, что слышу шепот: "Я тоже тебя люблю". И это меня губит. Я ухожу в ванную, чтобы перевести дух и дать им возможность побыть наедине.

Этот момент слишком щекотливый даже для меня, чтобы его вынести.

Но что действительно меня расстроило, так это то, что слова Скайлар очень сильно походили на прощание.

* * *

— Я убью этого маленького придурка, — шепчет мне Миа, когда дети врываются в её дом, чтобы обустроиться на неделю.

— Может, мы убьём его вместе?

— И администрацию. — Ей позвонили так же, как и мне вчера, но я пошел в школу за Олли и рассказал ей об этом, когда мы вернулись домой. Зная Мию, они ещё не всё слышали от нас. Мы им точно скоро надоедим, это точно. — И его родители. Что за клоуна вырастили Мэтьюсы?

— Он все еще не хочет рассказывать мне, что сказал этот ребенок, так что, я думаю, это было очень плохо.

Миа кивает, и я слышу, как Брэндон разговаривает с детьми из дома.

— Знаешь, я в некотором роде горжусь им. Маленький тихий Олли, бросающийся с кулаками на защиту женской чести. Может быть, в нем все-таки есть что-то от тебя. — Она толкает меня в плечо, и я смеюсь. — Как Скайлар?

Я морщу нос и отвожу взгляд.

— Выживает.

Это настолько близко к правде, насколько я могу быть, не рассказывая слишком много своей бывшей. Я никогда не говорил ей прямо о нас, но она всё равно знает. Она умная.

— Она делает тебя счастливым, да? Я могу сказать. И я знаю, что дети любят ее.

Я улыбаюсь, стараясь не выдать охватившего меня чувства страха, которое охватило Скайлар после вчерашней встречи с Олли. Что-то изменилось, и я стараюсь не слишком задумываться о том, что это может означать. Я не хочу об этом говорить. Это слишком больно. Все, что я могу сказать в ответ, — это небрежное “Да”.

— Хорошо. Ты заслуживаешь этого. Обними ее за меня, хорошо? Как только я закончу работу в школе, я тоже буду рада убить того, кто это с ней сделал.

— Да, Миа, тебе придется встать в очередь за этим.

Она смеется, когда я поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Смотри, чтобы тебя не арестовали, — шутливо говорит она мне в ответ. Но мы оба знаем, что в этой шутке есть доля правды.

В глубине души я надеюсь, что Форд никогда не узнает, кто это сделал, потому что мне противно думать о том, что я с ними сделаю.

* * *

Мы со Скайлар проводим ночь, занимаясь любовью. Мы спим несколько часов, а потом один из нас будит другого. Она забирается на меня сверху. Я прячусь под простынями. Между нами возникает нежность. Мы обмениваемся несколькими словами. Каждым прикосновением мы говорим "хватит".

Но этого недостаточно, потому что, когда я просыпаюсь утром, она сидит на краю кровати, полностью одетая в джинсы с кислотного цвета и черный топик. Идеально нанесенный макияж. Волосы идеально выпрямлены.

В моей голове звучат тревожные звоночки.

— Что не так?

Ее губы сжаты в тонкую линию, а в глазах появилось то мягкое, отстраненное выражение, которое всегда было у нее, когда она впервые появилась здесь.

— Я собираюсь вернуться в Лос-Анджелес.

Адреналин бурлит у меня в жилах, когда я прихожу в себя и сажусь.

— Почему?

— Церемония награждения состоится через неделю. Мне нужно подготовиться.

— Так ты вернешься после? — Я слышу отчаяние в своем голосе. Я знал, что это произойдет.

— Я уверена, что время от времени буду возвращаться к записи с Фордом, но мне нужно будет отправиться в турне с этим альбомом.

Я уверен, что у меня отвисла челюсть.

— И ты решила сказать мне об этом вот так? Кто решил, что тебе нужно поехать в турне? — Боже, я ненавижу себя за то, что задаю этот вопрос. Я знал, что она пробыла здесь недолго, и это я мечтал о большем. Я сказал ей, что никогда не встану между ней и ее карьерой, и я это имел в виду.

Но я все равно ненавижу это.

— Я не думаю, что есть хороший способ сказать кому-то об этом. — Ее голос звучит идеально ровно. Идеально проверено. — Иногда все складывается не так, как мы хотим.

— Вау. Стоп. Ого. Не-а. — Я пожимаю ей руку, спуская ноги с кровати и поднимаясь на ноги. — Я сидел рядом с тобой и давал тебе пространство всю прошлую неделю, пока ты работала над этим так, как хотела. Я ничего от тебя не требовал. Но ты должна объяснить мне это так, чтобы это имело смысл.

Теперь в ее глазах появляется мольба, когда она смотрит на меня.

— Мы — песня о любви, Уэст. Трагично и правдиво одновременно. Я думала, что могу быть обеими версиями самой себя. Звезда Скайлар и Роуз Хилл Скайлар. Но я только испорчу то, что у вас здесь есть. Я не буду этого хотеть, но сделаю. Такова природа моего зверя. Пожалуйста, не будь ещё одним человеком, который говорит мне, что делать с моей жизнью.

Я моргаю, не находя слов. Она встает и смотрит на меня с выражением боли на лице. Я ошеломлен, но совсем не шокирован. Я всю неделю чувствовал, как она отдаляется от меня.

— Я люблю тебя, Уэст. Я люблю тебя достаточно сильно, чтобы не разрушить то, что ты здесь построил. Взгляды. Шепот. Папарацци. Дразнящие взгляды на твоих детей. Тебе причиняют боль, — она тычет себя пальцем в грудь, — из-за меня?

Грустный смешок срывается с ее губ, когда она качает головой.

— Я не могу с этим жить, и ты не должен на это соглашаться. Я знаю, каково расти в окружении прессы. Я знаю, что происходит с другой стороны, и поверь мне, ты не захочешь этого для своих детей.

— Я...

Она поднимает руку, чтобы прервать меня.

— Я знаю, что ты собираешься сказать. Что я того стою. Что у нас всё получится. Мне нравится твой вечный оптимизм, и я надеюсь, что смогу взять его с собой, когда уйду, но не заблуждайся, я ухожу. И сейчас ты можешь ненавидеть меня за это, но однажды ты оглянешься назад и поймёшь, что это был правильный выбор. Моя жизнь никогда не была моей собственной, но твоя — да.

Я просто смотрю на неё, застыв на месте, пока она продолжает.

— Это место священно. Не дай мне его осквернить. Я объездила весь мир и не видела ничего прекраснее. Я хочу, чтобы так оно и оставалось. Ты и Роуз Хилл — именно такими я их и представляла — чертовски идеальными. — Её голос срывается на последних словах, которые она шепчет.

Я ненавижу то, что она говорит. Я ненавижу это всеми фибрами души. Но моя глубоко укоренившаяся неуверенность поднимает свою уродливую голову и не дает мне умолять ее передумать.

Меня недостаточно, чтобы удержать ее здесь, и мне нужно сохранить остатки достоинства, если я планирую пережить ее уход. Поэтому я говорю:

— Я люблю тебя достаточно сильно, чтобы хотеть, чтобы ты поступала как лучше для себя.

Она морщит нос, и мы не можем смотреть друг другу в глаза. Всё это кажется неправильным.

— Моя машина скоро подъедет.

Удар в грудь.

Осознание того, что она всё спланировала, убивает меня, но я отказываюсь сдаваться, пока не останусь один.

— Дай мне одеться. Я помогу тебе с сумками.

Я чувствую на себе её взгляд, когда надеваю свои самые удобные джинсы и тёмно-серую футболку, затем беру её сумки и спускаюсь по лестнице. Она молча следует за мной. Быть зрелым и джентльменом никогда не было так чертовски ужасно. Во мне бушует юный Уэст, призывая меня совершить что-то безумное, но я научился игнорировать этот порыв.

Я не утруждаю себя тем, чтобы надеть обувь. Я выношу её сумки, по одной в каждой руке, на подъездную дорожку, где уже ждёт накрытая одеялом клетка Черри. Я даже буду скучать по этой чёртовой птице.

У меня перехватывает дыхание, когда я смотрю на свою землю, на то, что я здесь построил. Теперь, когда я знаю, что её здесь не будет, всё кажется не таким особенным, и я, парень, который в основном держит свои чувства под замком, сейчас наверняка тону в них.

Звук закрывающейся за мной сетчатой двери сигнализирует о том, что Скайлар направляется ко мне, но я слишком уязвлён, чтобы посмотреть. Слишком зол на весь мир и боюсь того, что могу сказать.

Однако она без колебаний садится прямо передо мной. Её глаза остекленели, а пальцы тереблют конверт из манильской бумаги.

— Вам понадобятся эти бумаги. Те бриллиантовые серьги? Я продала их, когда вернулась в Лос-Анджелес. Деньги от продажи каждой из них я положила на сберегательный счёт для Олли и Эмми. Олли такой умный…

Её голос дрожит, и она тянется к горлу.

— Я просто знаю, что он совершит удивительные вещи с этим большим мозгом и мягким сердцем. А Эмми такая страстная. Я почти уверена, что она покорит мир. Я всегда буду их поддерживать.

Она прижимает конверт к моей груди.

— Там ещё есть благодарность за песню, которую Олли помог мне написать. Там было всего несколько строк, но я бы не написала свою первую песню, если бы не он. Она ещё не вышла, но когда выйдет, он будет получать гонорары до конца своих дней.

— Скайлар, это… Я— опускаю взгляд на конверт. — Слишком много.

— Пожалуйста, возьми его. И, пожалуйста, как бы ты ни злился на меня, обещай, что расскажешь им только хорошее о том времени, что я здесь провела.

Дети. Чёрт. Они будут так же расстроены, как и я. Не то чтобы мы рассказывали им о наших отношениях, но они привыкли, что она живёт с нами. Это то, чего я никогда не хотел для них. Приходить и уходить. Нестабильность. И вот я здесь, подвергаю их этому.

Чувство вины сильно ударяет по мне и смешивается с шоком и ужасом, которые уже пронизывают моё тело.

Конверт из манильской бумаги падает на пол, когда Скайлар подходит ближе, кладя одну руку мне на грудь, а другую — на рёбра.

— Не мог бы ты тоже вспоминать только хорошее? Не знаю, смогу ли я смириться с мыслью, что ты меня возненавидишь.

— Скай... — Я медленно качаю головой, глядя в ее блестящие карие глаза. Мой голос дрожит от волнения, поэтому я прерываю попытки заговорить. Я откидываю прядь ее волос и смотрю, как бронзовые пряди скользят по подушечкам моих пальцев. Воспоминания о том, как эти же волосы падали, словно занавес, вокруг меня, когда она забиралась сверху, пронзают меня вспышками. Эти же волосы на моей подушке. Эти же волосы выбивались из-под бирюзовой шляпы. — Ты не понимаешь? Я никогда не смог бы тебя ненавидеть. Только ужасно по тебе скучать.

Затем я целую ее. В мягком утреннем свете мы прижимаемся друг к другу и разделяем самый мучительный поцелуй. Он нежный, отчаянный и чертовски трагичный. Она хнычет и прижимается ко мне руками.

От звука колес, скрипящих по подъездной дорожке, мое сердце ухает в пятки. Я притягиваю ее ближе, как будто могу поцеловать достаточно крепко, чтобы заставить ее передумать или заставить забыть о своем автомобиле.

Может быть, я смог бы удержать её здесь.

Но ничего не выходит.

Она уходит.

И я ложусь в постель, которая всё ещё пахнет ею, и разваливаюсь на части.