На следующее утро после девичника мы с похмельем проверяем электронную почту и находим письма от моего отца и Джерри, в которых они спрашивают, когда им следует приехать в Роуз-Хилл, чтобы помочь с новым альбомом. Я не отвечаю. Я не хочу, чтобы они были здесь, и мне не хочется говорить им об этом.

Если Форд может игнорировать их, то и я могу.

Чего я не могу игнорировать, так это очередных фейковых новостей от Уэста. Я улыбаюсь ещё до того, как открываю его.

ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ: эксперты по стилю говорят, что в этом сезоне носить красную помаду каждый день — это стильно.

Надеюсь, он никогда не перестанет мне их присылать. И, возможно, мне стоит запастись этой помадой прямо сейчас.

* * *

Я выглядываю из-за угла и вижу, как Уэст подготавливает тюк сена к ночной проверке.

Я знала, что он будет здесь.

Прошло двадцать четыре часа с тех пор, как мы стояли на этом самом месте. Я не знаю, куда он ходил сегодня и что делал, но я поймала себя на том, что проверяю дом. Заглядываю в амбар. Прогуливаюсь мимо, чтобы посмотреть, не рядом ли он.

Прошлой ночью я втайне надеялась, что он пойдёт за мной. Ворвался в гостевую спальню, прижал меня к стене и зацеловал до потери сознания.

И, несмотря на все мои доводы, я бы позволила ему. Я хотела, чтобы он это сделал. Пока он этого не сделал.

Лежа в постели, я слышала, как он ходит по дому, выключая свет и проверяя, закрыты ли все двери и окна. Мое тело было напряжено, как будто оно могло лопнуть, когда он прошел мимо двери моей спальни.

Я хотела, чтобы он повернул ручку. Забрался в мою постель. Он бы нашёл меня обнажённой под простынями, и я бы наслаждалась ощущением его сильного тела на моём.

Но он этого не сделал. И я спала обнажённой, пару раз просыпаясь от ощущения, что кровать вращается. Этим утром я отбросила все свои пьяные, похотливые мысли и обвинила в них текилу.

Я приняла «Адвил» и взяла себя в руки. Посадила Черри на плечо и отправилась на быструю прогулку по территории, чтобы попытаться сжечь калории, полученные от текилы. А потом встретилась с Фордом и Рози, чтобы составить расписание записи. Когда я записала план на бумаге, мне сразу стало легче. Это место и то, что я собираюсь здесь делать, сразу почувствовались реальными, а не просто несбыточной мечтой.

С этим новообретённым чувством покоя я отправилась на ещё одну прогулку. Этот маршрут был длиннее и извилистее, и я совсем не думала о калориях. Я просто наслаждалась окружающей обстановкой. Он вывел меня на дорогу и повел по главной подъездной дорожке к ферме Уэста.

На дороге был указатель с надписью "Ранчо Дикого Запада". На логотипе было изображено седло в веревочной рамке, но, подойдя ближе, я увидела листок бумаги, прикрепленный снизу клейкой лентой.

На нем, явно нарисованный ребенком, был похожий логотип с единорогом в рамке. Название, выгнутое внизу, гласило: "Ярко-бирюзовое ранчо единорога".

Я стояла и смотрела на него, и это заставило меня рассмеяться. Хотя я едва знакома с Эмми и Оливером, могу сказать, что это нарисовала она, а слова для нее написал ее старший брат. Я полезла в свою большую сумку в стиле бохо в поисках телефона, желая это сфотографировать. Будет на что посмотреть и чем вспомнить это место, когда я уйду.

Но, конечно, моего телефона там не было.

Поэтому я просто провела по нему пальцами и изо всех сил постаралась запомнить его. Милая простота. Очаровательное отсутствие вычурности.

Роуз-Хилл оказался именно таким. И мне это нравится в этом месте.

В Уэсте.

Я смотрю, как его сильные руки снимают с тюка оранжевую бечевку, и вздыхаю, прежде чем заставить себя войти в сарай.

— Могу я чем-нибудь помочь? — Я спрашиваю.

Его плечи вздрагивают от удивления, когда он поворачивается ко мне лицом.

Я сглатываю, разглядывая его. Бог. Он настоящий мужчина. С головы до ног.

У меня от него пересыхает во рту.

— Конечно, — отвечает он, и его взгляд смягчается, когда он смотрит на меня.

Мы начинаем работать в спокойном ритме.

— Я тебя сегодня не видела, — говорю я в конце концов.

— Ты меня искала, милое личико?

Я улыбаюсь и качаю головой, глядя на тачку. Кажется, безопаснее всего не отвечать на этот вопрос, поэтому я продолжаю осматривать лошадей в своей части конюшни и наполнять их кормушки ароматной сухой травой.

— Поскольку ты избегаешь ответа на этот вопрос, я выехал пораньше, чтобы избежать жары. Затем я первым делом купил новую тренировочную лошадь. Удивительно, что ты не слышала ее сердитого ржания и топота копыт весь день.

Теперь, когда он упомянул об этом, я поняла. Его голос звучит немного ровно и совсем на него не похож.

Поэтому я нажимаю, надеясь заставить его заговорить о том, что он любит.

— Большинство лошадей здесь не твои?

— Несколько, — говорит он, отворачиваясь к следующему стойлу. — В основном они приходят и уходят. Кто-то нанимает меня. Их лошадь проводит здесь пару месяцев, что помогает ей встать на правильный путь для следующей работы. Иногда я покупаю понравившуюся мне лошадь, сам тренирую её, а потом продаю с выгодой. Иногда я слишком привязываюсь к ним, чтобы вообще продавать. А иногда я получаю — он поднимает руки в кавычках — «проблемную лошадь, которую нужно исправить».

Я хмурю брови.

— Как лошадь становится проблемной?

Он пожимает плечами, убирая руки в сено.

— Обычно кто-то, кто не знает, что делает, вмешивается в их жизнь. Плохо обращается с ними. Проблемные лошади не рождаются такими. Их делают такими.

Я ловлю себя на том, что быстро моргаю, слишком близко принимая к сердцу этот разговор о лошадях. Поэтому я переключаюсь на другую тему и поворачиваюсь, чтобы проверить следующую лошадь.

— Очаровательно. Чем еще ты занимался?

Уэст отвечает не сразу. На самом деле, его молчание заставляет меня повернуться и взглянуть на него. Сухожилие на его челюсти напрягается, и он слегка качает головой.

— Я навестил Табби. Потом её родителей. А потом своих. Никогда не знаешь, когда это может быть в последний раз.

Я сглатываю, не желая думать о том, на каких условиях я живу со своими родителями. Они могут быть ужасными, но иногда я могу убедить себя, что это не так. Должно быть, это механизм выживания.

Даже будучи пьяной, я поняла по его реакции прошлой ночью, что новость о смерти Эрики потрясла его.

— Это было мило с твоей стороны. — Этого недостаточно, но это всё, что я могу сказать.

Его голова трясётся, когда он выходит через заднюю дверь на грунтовую дорожку, ведущую к задним загонам.

— Может быть.

— Не может быть.

— Я никогда не употреблял тяжелые наркотики так, как Эрика, но в молодости я совершал немало глупостей. Постоянно из-за чего-то попадал в неприятности. Сбегал тайком. Ввязывался в драки. Разбил свою машину. Из-за этого мои родители прошли через мясорубку. Вчера вечером меня осенило, что на их месте вполне мог быть я.

Он бросает хлопья через забор.

— Так что, может, это было по-доброму. А может, из чувства вины. В любом случае, это ужасно. Её маленький мальчик… — Он не заканчивает предложение, просто цокает языком и продолжает работать.

Мы молча заканчиваем ночную проверку. У меня такое чувство, что Уэст сегодня весь в своих мыслях, и после той недели, что у меня была, я поняла, что иногда — как бы неудобно это ни было — именно там нам и нужно проводить время.

После закрытия мы возвращаемся домой, не говоря ни слова. Только его ботинки стучат по траве, а мои шлёпанцы шлёпают по пяткам.

Хотя я ночую в доме каждую ночь, я стараюсь не чувствовать себя как дома. Я провожу дни в бунгало, и мы с Уэстом, когда дело доходит до совместного времяпрепровождения внутри дома, ведём себя как корабли, проходящие мимо друг друга в ночи.

Он ясно дал понять, что хочет сохранить это место священным для себя и своих детей. И я уважаю это.

Я не хочу, чтобы он чувствовал себя некомфортно, поэтому, когда он поднимается по ступенькам, я нарушаю молчание.

— Я знаю, что Оливер и Эмми вернутся завтра. Утром я вернусь в бунгало.

Я не поднимаю на него глаз, но все равно чувствую на себе его взгляд.

— Мы рады видеть тебя в доме. Тебе не обязательно это делать.

— Я хочу.

— А как же мышь?

Я улыбаюсь, наконец-то осмеливаясь взглянуть на его красивое лицо.

— Я видела его уже несколько раз. Он начинает мне нравиться. Со мной все будет в порядке. Это похоже на терапию воздействием окружающей среды.

В ответ он мягко и тепло усмехается, и я слышу, как щетина царапает его подбородок, когда он проводит по нему рукой.

— Там, где тебе будет удобнее.

Я киваю и наблюдаю, как он поворачивается и направляется к озеру.

— Спокойной ночи, Скайлар.

— Куда ты идёшь?

Он останавливается, повернувшись ко мне широкой спиной, и смотрит вдаль, словно видит сверкающую воду сквозь деревья. Ткань его бледно-зеленой футболки обтягивает его широкие плечи.

И даже не заставляйте меня говорить о серых джинсах.

— Я собираюсь покататься на каноэ.

Я хмурю брови.

— В темноте?

— Всегда так делаю, когда дети с Мией. Когда глаза привыкают, кажется, что уже не так темно.

Мысль о том, как Уэст в одиночестве плывет на каноэ по темному озеру, трогает меня за живое.

— Можно мне пойти с тобой?

Он поворачивается ко мне, и на его лице отражается удивление.

— Хочешь покататься на каноэ в темноте со мной?

Я не знаю, почему он, кажется, удивлен тем фактом, что мне нравится его компания. Это не так. На самом деле, я нахожусь на том этапе, когда я стремлюсь к этому, а не отговариваю себя от этого.

Я просто киваю и направляюсь к нему.

— Я хочу. Это нормально?

Он с трудом сглотнул.

— Я бы с удовольствием.

* * *

— Знаешь, есть песня об этом, — я провожу кончиками пальцев по воде. Кажется, что они скользят по холодной поверхности. Ночь тихая, и единственная рябь исходит от вёсел, которые разрезают воду с успокаивающей регулярностью.

Ровно и спокойно.

Как и человек, который ими управляет.

— Милое личико, мы не на рыбалке. — Его голос приглушён. Несмотря на то, что вокруг никого нет, мы почти шепчемся.

Я наклоняю голову вперед-назад, размышляя.

— Мы могли бы быть.

Шум его гребков наполняет мирную атмосферу.

— Ты вообще умеешь ловить рыбу?

Я пожимаю плечами и вытаскиваю руку из воды.

— Нет, но ты мог бы научить меня.

— Ты собираешься много рыбачить, когда вернешься в Лос-Анджелес? Или в Нэшвилле? Где, кстати, находится твой дом?

Дом. Ни одно из этих мест не похоже на дом.

— У меня есть дома в обоих городах.

Он недоверчиво фыркает. Идея владеть недвижимостью в двух городах должна казаться ему абсурдной. Чрезмерной.

И, честно говоря, после всего лишь недели, проведенной в Роуз-Хилле, мне тоже так кажется. Я просто никогда не видела ничего другого.

— Какой из них тебе нравится больше?

Образы двух роскошных домов всплывают у меня в голове. Одна из них полностью отделана современным стеклом и выходит окнами на Тихий океан. Вторая — загородное поместье. В обеих так много спален и ванных комнат, что я решила оставить несколько дверей закрытыми.

Вслед за этим мелькнуло бунгало. Уютный белый фермерский домик Уэста с красной жестяной крышей. На лужайке разбросаны детские игрушки.

Именно этот дом заставляет мое сердце биться чаще.

— Я не особенно привязана ни к тому, ни к другому. Я много времени провожу в разъездах.

— Тебе нравится быть в дороге?

Я поворачиваю голову, чтобы оглядеться по сторонам. В домах на берегу озера горят уличные фонари. Мы не так уж далеко от берега, но здесь так спокойно. Так тихо.

— Нет. Я ненавижу это.

Его руки неподвижны, и он изучает меня, пока мы плывем по темной воде. Его внимание слишком приковано, поэтому я запрокидываю голову и делаю вид, что меня особенно интересует молочное покрывало из звезд над головой.

Я вдыхаю.

Я выдыхаю.

Я пытаюсь избавиться от этого нарастающего чувства страха, которое охватывает меня всякий раз, когда я позволяю себе подумать о возвращении в тур. Выступления. Интервью. Кажется, когда-то мне это нравилось. Я знаю, что любила петь. Когда дело было не только в деньгах, славе и следующем альбоме. Это быстро надоело. И теперь я выгорела.

— Чего ты больше всего боишься? — Я спрашиваю.

— Я?

Мой подбородок опускается только для того, чтобы я могла одарить его насмешливым взглядом.

— Нет, рыбу, которую мы должны ловить.

Это заставляет меня закатить глаза, но я вижу, что он обдумывает мой вопрос.

— Смерть моих детей.

— Это очевидно. Я думаю, что любой родитель боится, что это произойдет. Даже мои дерьмовые.

В ответ на эту реплику я слышу рычание, и он бросает мне вопрос:

— Чего ты боишься?

Я решаю, что если он собирается обойти этот вопрос, то и я тоже.

— Что люди узнают, что мои сиськи ненастоящие.

Он кашляет, ударяя кулаком себя в грудь, чтобы прочистить дыхательные пути. Я не знаю, чем он подавился. Надеюсь, словами «Можно мне их увидеть?»

— И это всё, чего ты боишься?

Я улыбаюсь и свожу лопатки, чтобы выпятить грудь. Лунный свет освещает округлые вершины грудей в футболке с глубоким вырезом.

Я чувствую на себе его взгляд. На них. По коже бегут мурашки, и я говорю себе, что это потому, что на воде холоднее.

— Я заплатила много денег за эти малышки. Достаточно, чтобы никто не догадался. Трудно быть пышногрудой деревенской красоткой, когда ты плоская, как доска. Как ужасно я, должно быть, выгляжу?

— Они тебе нравятся?

Я бросаю на него взгляд.

— Что?

— Твои сиськи. — Он громко сглатывает. — Забудь обо всех остальных. Они делают тебя счастливой? Тебе от этого хорошо?

Я опускаю взгляд на свою грудь, обдумывая его вопрос. На моих губах появляется медленная улыбка.

— Я чертовски их люблю.

Уэст смеётся, сидя на скамейке неподалёку от меня. Мы сидим лицом друг к другу, но его босая нога выставлена вперёд, почти соприкасаясь с моей. Он закатал джинсы, и у него большие ноги.

— Тогда кого волнует, что думают другие, Скайлар? Кого волнует, если кто-нибудь узнает? Ты любишь их. Они делают тебя счастливой. В этом нет ничего постыдного.

— А как же ты?

— Послушай, я не собираюсь лгать. Они тоже делают меня счастливым.

Мои щеки вспыхивают, и я улыбаюсь так широко, что им становится больно. Я обхватываю лицо руками, как будто это поможет мне успокоиться.

Я чувствую себя легкомысленной школьницей, потому что этот суровый деревенский парень — нет, мужик — сказал, что моя грудь делает его счастливым.

Но через несколько секунд до меня доходит, что он относится к вопросу с юмором. Я несколько раз моргаю, глядя на него, и не могу придумать ни одной причины, чтобы не выложить все начистоту этому человеку, который доказал, что заслуживает доверия.

— Думаю, чего я на самом деле боюсь, так это того, что стану ненужной. Понимаешь? — Его беззаботное выражение лица сменяется серьёзным, и я продолжаю. — Что все поймут, что публичный образ, который им навязали, не настоящий. Что они отвернутся от того, что останется. От девушки с непосильным беспокойством и фальшивыми сиськами, которая пытается погладить медведей гризли и не пишет собственную музыку и не играет на музыкальных инструментах. Я начала участвовать в конкурсах красоты ещё в детстве, и сейчас я просто повзрослевшая версия себя прежней. Ни друзей, ни особых навыков, просто… пластик.

К тому времени, как я заканчиваю, у меня перехватывает дыхание. Но я чувствую себя легче. Свободнее.

Пока не смотрю на Уэста. В темноте трудно понять выражение его лица, но в нём есть грусть.

Когда он говорит, его голос звучит хрипло.

— Что ж, я был здесь, чтобы посмотреть, как ты пытаешься погладить медведя. Я видел тебя с синяками на лице. Я видел, как ты нервничаешь. И Скайлар? Мне нравятся все эти версии тебя. Ты есть у меня. Ты всегда будешь важна для меня.

У меня щиплет глаза, когда я киваю и делаю прерывистый вдох.

— Я боюсь остаться один.

Его слова замораживают меня.

— Дело не только в смерти моих детей. Дело в непостоянстве всего. — Он прищёлкивает языком и отводит взгляд, словно не может смотреть мне в глаза, когда рассказывает свои секреты. — Я одинок. Особенно одиноко мне в те недели, когда Эмми и Олли с Мией. В эти недели я борюсь за… смысл жизни. Я работаю, сплю и живу в своих мыслях. И в своих мыслях я — парень, который уже однажды потерпел неудачу в серьёзных отношениях — скорее всего, в ущерб своим детям. И это кажется тяжёлым бременем, которое нужно нести. Я не хочу снова подвести их.

— А как насчет людей, которые работают в конюшне? Я знаю, что ты тренируешь лошадей, но я видела здесь и других людей.

С его губ срывается сухой смешок, и он, наконец, встречается со мной взглядом.

— Это персонал. Не друзья. А у тех, кто мог бы быть, своя динамика за пределами ранчо. Все вокруг меня создают свою жизнь, а я просто застрял здесь. Один. Когда дети остаются дома с мамой, становится совершенно ясно, что если я не хожу к людям, то и они не приходят ко мне.

Я хмыкаю, обдумывая его слова, и перевариваю его признание. Я помню, как прогнала его в ту ночь с лазаньей, и у меня внутри всё сжимается.

Он пришёл ко мне. Ему было одиноко. А я его прогнала.

Этот момент наполнен интимностью и какой-то печалью. Уэст — веселый, необузданный парень, и он только что поделился своими самыми болезненными внутренними переживаниями с душераздирающей честностью.

Я никогда не чувствовала себя ближе к другому человеку, чем к Уэсту прямо сейчас.

— Ты и я, мы не такие уж разные.

Все, что я слышу в ответ, — это грубое ворчание и опущенный взгляд. Его плечи опускаются, локти упираются в колени, пальцы сплетаются вместе. Затем он опускает голову, и это неправильно, что такой красивый, добрый человек выглядит таким подавленным.

Я хочу поддержать его. Поднять ему настроение. Сделать так, чтобы он почувствовал себя лучше.

Инстинктивно я двигаюсь к нему. Стараясь не опрокинуть лодку, я опускаюсь на голые колени у основания каноэ и осторожно переползаю те несколько футов, которые нас разделяют.

Сначала он никак не реагирует, но когда мои руки опускаются ему на колени, мышцы его бедер напрягаются под моими пальцами.

Его теплый выдох овевает верхнюю часть моей груди, и мурашки по коже становятся заметнее, чем когда-либо.

— Что ты делаешь, Скайлар?

Я придвигаюсь ближе, игнорируя предупреждение в его голосе. Мои колени упираются в своды его ступней, когда я устраиваюсь между его ног и медленно скольжу ладонями вверх по его бёдрам. Лодка покачивается от движения. Мы оба покачиваемся в такт.

Я слегка наклоняю голову, приближая губы к его губам.

— Ищу тебя.

Он не отвечает, но это меня не останавливает. Я хватаюсь за его джинсы и сжимаю его ноги так, как мечтала сделать с тех пор, как впервые увидела его.

Я прижимаюсь губами к его костяшкам, которые всё ещё переплетены передо мной. Целую каждую из четырёх украшающих их татуировок. На этот раз, когда я поднимаю на него взгляд, я вижу, что он пристально следит за каждым моим движением. Они погружаются в мои, как только его руки разжимаются и он обхватывает мою голову.

Когда он обнимает меня, я выдыхаю, даже не осознавая, что задерживала дыхание.

— А когда ты уедешь? — спрашивает он, переводя взгляд с меня на себя, словно может заставить меня ответить так, как ему нужно. Но мы оба знаем, что я уеду. Мы оба знаем, что это место — лишь ступенька. Настоящая жизнь где-то в другом месте. Где-то в другом деле. Я не могу бросить дело всей своей жизни, чтобы давать обещания мужчине, которого едва знаю.

И все же у меня болит грудь. Мое сердце тревожно бьется. Мне кажется, что я знаю Уэста мгновение ока и целую жизнь одновременно.

Люди пишут песни об этом чувстве.

Он зовет меня так же, как я зову его. Отчаянно. Тщательно. Даже не осознавая этого.

Вот почему я смотрю ему в глаза и шепотом рассказываю горькую правду.

— Я буду ужасно скучать по тебе.

Вспышка боли в его темно-синих глазах — это больше, чем я могу вынести. Я целую его, чтобы скрыть это. Целую его, чтобы извиниться, потому что это будет приятно, пока не закончится.

Ровно через неделю я во второй раз целую Уэстона Белмонта, вкладывая в это все, что у меня есть, хотя и знаю, что потом мне будет больно.

На этот раз он целует меня в ответ.

Мои руки на его бёдрах, его большие пальцы на моих скулах — наши жаждущие губы соприкасаются.

Мы целуемся.

И мы целуемся.

И мы целуемся.

Я едва могу дышать, когда он заявляет на меня свои права. Его зубы скользят по моей нижней губе. Его язык переплетается с моим. Тихий плеск воды под нами. Уютная темнота над нами.

Всё, чего я хочу, — это быть ближе.

Я тянусь к нему, запускаю руки ему под рубашку. Тёплая кожа, твёрдые мышцы и лёгкая поросль волос под моими пальцами.

— Ты такой красивый, — шепчу я между страстными поцелуями.

Он усмехается, касаясь моих губ, и по моему телу пробегает дрожь. Этот звук. Он пронзает меня насквозь. Невыносимое ощущение в области бёдер.

Ещё одна дрожь.

— Иди сюда, — рычит он мне в губы, и я проглатываю слова, не желая, чтобы он останавливался.

Я, чёрт возьми, цепляюсь за него.

Но он не отстраняется, как в прошлый раз. Его руки опускаются ниже, и он приподнимает меня, притягивая ближе. Сажает прямо к себе на колени. Мои колени оказываются по обе стороны от его тела, моя киска прижимается к внушительной выпуклости в его джинсах. Его руки гладят мою грудную клетку. Под моей рубашкой. Пальцы скользят под бретелькой бюстгальтера.

Он отстраняется и поднимает руку, чтобы провести пальцами по краешкам моих губ.

— Этот гребаный рот, Скайлар.

— Тебе нравится? — Я высовываю язык, подстрекая его.

— Если бы я рассказал тебе обо всем, что мечтал сделать с этим ртом, ты бы окрасилась в самый красивый розовый цвет.

Я прикусываю нижнюю линию его челюсти и начинаю массировать его член.

— Тогда тебе лучше сказать мне об этом при свете дня, чтобы быть уверенным, что я это сделаю.

Его пальцы скользят по моей спине, и мой лифчик распахивается между плеч. Я поворачиваю бедра.

Ощущение его тела переполняет меня, давление, с которым я прижимаюсь к нему через одежду, заставляет танцевать каждое нервное окончание. Я чувствую, как он становится еще толще и длиннее подо мной, и задыхаюсь от этого ощущения.

— Думаю, сегодня вечером мне придётся довольствоваться тем, что я буду нащупывать дорогу, а завтра я трахну тебя в рот, — голос Уэста царапает мою кожу, а его руки поднимаются, чтобы обхватить мою грудь. Они так идеально помещаются в его больших ладонях. Может, они и были созданы для меня, но кажется, что они были созданы для него.

— Чёрт, — бормочу я, когда он опускает голову и его щетинистое лицо скользит по моим ключицам, исследуя губами, зубами, языком. Он пробует мою кожу на вкус, словно я его любимое лакомство, и я хочу, чтобы он никогда не останавливался.

Его большие пальцы поглаживают мои уже затвердевшие соски, прежде чем он начинает их теребить, дразня меня. Я откидываю голову назад, закрыв глаза, и позволяю ему играть со мной.

— Я собираюсь трахнуть и их тоже, красотка.

— Да?

Я сжимаю бедра и нетерпеливо ёрзаю на нём, слушая, как его дыхание становится прерывистым. Движение лодки только усиливает трение, и я так жажду его прикосновений. Я выгибаю спину, предлагая себя ему. У него такие большие, шершавые и теплые ладони. Я так сильно хочу увидеть, как они смотрятся на мне прямо сейчас. Посмотреть, как он исследует меня. Никогда еще такое простое прикосновение не возбуждало меня так сильно.

— Да, черт возьми. Но сначала... — Он поворачивается, поворачивая нас. — Я...

Но когда мы поворачиваемся, то же самое делает и лодка.

Кажется, что все происходит в замедленной съемке. Он переносит свой вес, чтобы исправить это. Я теряю равновесие.

И вместо того, чтобы отпустить меня и спастись от холодной воды…

Он идёт со мной.