На самом деле.

На самом деле, что?

Никогда еще два слова в английском языке не приводили меня в такую ярость.

Чертова Дорис.

Он собирался сказать что-то интересное. Я поняла это по тому, как изменился его голос и загорелись глаза. Даже предупреждение о том, что не стоит заводить серьезные отношения, не смогло меня отпугнуть. На самом деле я наклонилась ближе, отчаянно желая, чтобы он закончил фразу.

Я знаю, что случайная встреча — это последнее, что мне нужно.

Но в нем что-то есть.

Что-то, что заставляет мои глаза задерживаться на нем дольше, чем положено, тело — напрягаться, а разум — двигаться по пути, которого не должно быть. Тем более что я знаю, что это не по правилам — он ясно дал это понять.

И все же он не отталкивает меня.

— Вот. — Он протягивает мне банку с грустным бассет-хаундом на ней.

Я смотрю на нее с интересом.

— Я не знаю, как стрелять из ружья по пиву.

Уэст усмехается.

— Они не для стрельбы. Никто не должен пить это пойло. — Он тянется за банкой, татуировка в виде коровьего черепа на его пальце растягивается, обхватывая банку. Алюминий слабо хрустит, когда он берет ее в руки, а затем протягивает через маленький столик одну руку, обмотанную шнуром, и осторожно прижимает холодную банку к моей скуле, прямо возле носа.

Я задыхаюсь и тянусь вверх, удивленная прикосновением. Мои пальцы обхватывают его предплечье, ненадолго опуская его взгляд вниз, прежде чем он снова начинает искать меня глазами.

— Это от отеков. — Другой рукой он подталкивает другую банку в мою сторону. — По одной на каждую сторону. Глотки шардоне между ними. Приказ врача.

Я киваю, потому что не знаю, что сказать. Внутренне я умоляю себя не перепрыгивать через хлипкий стол и не целовать этого одинокого мужчину снова.

Потому что, хотя я и не считаю себя гением, я не настолько колоссально глупа. Уэст чертовски горяч, кокетлив, но у него на лбу может быть вытатуировано "разбитое сердце".

Помимо всего прочего, у меня довольно хорошо развито чувство самосохранения, поэтому я похлопываю его по руке и отступаю в безопасное место на своей стороне стола. Он наблюдает за мной, пока я делаю глубокий, центрирующий глоток белого вина, а затем прижимаю к лицу две банки дешевого пива.

Должно быть, я выгляжу совершенно странно для всех, кто наблюдает за нами. Но есть и положительный момент — я ни капельки не узнаваема.

Уэст потягивает пиво, но все еще смотрит на меня с такой силой, что я готова броситься в озеро, лишь бы укрыться от его взгляда. Он слишком тяжелый. Слишком сильный.

Меня снова охватывает чувство, что он видит меня насквозь. Это нервирует. И я хочу сбросить его с себя так же, как и он меня.

— Миа кажется милой, — пролепетала я. Мне легче сказать это вслух, потому что я, по сути, прячусь за пивными банками.

— Она такая.

— Похоже, вы неплохо ладите.

— Да.

Раздраженная тем, что Уэст ничуть не обеспокоен этим разговором, я опускаю банки на стол.

— Ты хорошо к ней относишься.

— А почему бы и нет? Она мама моих детей. Я был бы королевским мудаком, если бы не был.

Я моргаю, чувствуя себя полным кретином за то, что предположила обратное.

— Так почему вы расстались?

Его голова покачивается взад-вперед, пока он крутит стакан с пинтой между ладонями и обдумывает мой вопрос.

— Думаю, в основном потому, что мы не были хорошими друзьями.

Я насмехаюсь и тянусь за своим бокалом вина.

— О, хорошо, еще один разговор о друзьях.

— Нет, нет. Это как... Я думаю, что если ты хочешь быть с кем-то в прочных отношениях, то тебе нужно быть друзьями на каком-то уровне. Например... наслаждаться обществом друг друга. Понимаешь? Мои родители очень дружны. Они ссорятся друг с другом, но в конце концов нет никого, с кем бы они предпочли ссориться. Форд и Рози такие же. Эти двое были как горох в стручке еще до того, как поняли, что они в одном стручке.

Это заставляет меня улыбаться. Я вижу их связь, а ведь я их едва знаю.

Уэст поднимает руку и почесывает затылок.

— Мы с Мией... нам не нравилось общество друг друга. Она хотела полного домашнего уюта. Хотела, чтобы я работал с девяти до пяти, а не устраивал ночные проверки в 11 вечера. Она хотела ложиться в постель в 8 вечера, чтобы мы могли вместе смотреть ситкомы. А я? Не знаю. Я хотел, чтобы каждый день был разным. Мне было слишком легко скучать. А когда мне скучно, я становлюсь деструктивным.

Я смеюсь.

— Это объясняет все сломанные носы.

Я усмехаюсь, но он продолжает.

— Она хотела скуки. Отсюда и родилась шутка про скучного Брэндона. И это действительно шутка — он отличный парень. Идеальный для нее. Мы оба знали, что несовместимы, но нам обоим нравились дети. Делать их. Воспитывать их. Мы решили попробовать еще раз, чтобы посмотреть, поможет ли это. Но оказалось, что дети не исправляют то, что уже сломано.

Он усмехается и делает еще один глоток пива, после чего откидывается назад, опираясь руками на ручки кресла, и смотрит на воду.

— Плюс в том, что она отличная мать, и я уважаю ее до чертиков. Немногие люди смогли бы стать родителями так, как мы. Но, Боже правый, пожалуйста, не заставляй меня оставаться дома и играть в "Скраббл" в рождественских пижамах под табличкой на камине с надписью Live Laugh Love.

Я не по-женски фыркнула от его визуального образа. Настолько сильное, что у меня щиплет глаза, потому что мой нос чертовски болит.

— Ой, — прохрипела я, снова потянувшись за банками, и вздохнула, когда их холод прижался к моему лицу. — Ну, если бы ты мог поделиться этой мудростью с моими родителями, было бы здорово.

— Твоими родителями?

— Да, это еще не известно общественности, но они разводятся. Очень грязно и жестоко.

— Мне жаль, Скайлар. — И он серьезен. Его голос — так часто дразнящий — звучит искренне.

Я пожимаю плечами.

— Пришло время. Если твоя теория о дружбе верна. Все уже давно кончено — они не выносят друг друга. Когда я сказала, что мне нужна передышка и нужно уехать из города, мама заявила, что ей нужно то же самое, и улетела на Арубу, чтобы "развеяться" или что-то в этом роде. На самом деле она общается только через своего адвоката, потому что, оказавшись в одной комнате с моим отцом, она начинает выплескивать дерьмо. А мой отец зациклен только на том, чтобы сохранить как можно больше денег для себя, так что он не лучше.

— Тогда что же удерживает их вместе?

— Я.

Уэст кивает.

— Никогда не понимал концепции оставаться вместе ради детей. Я бы предпочел, чтобы мои дети видели меня счастливым в одиночестве, а не несчастным с их мамой.

Мой ответный смех горький.

— Это здравая логика. Но я не это имела в виду. — Я выглядываю на причал из-под своей новой шляпы, чтобы убедиться, что никто за нами не наблюдает и не подслушивает. — Если завтра это будет во всех новостях, я буду знать, что это был ты.

Щеки Уэста порозовели, как будто его раздражает мой намек, но там, откуда я родом, информация — это сила. И я еще не уверена, что готова к тому, чтобы все это сорвалось.

— Я имела в виду, что они объединились для меня, как... Скайлар Стоун Инкорпорейтед.

Его брови сходятся вместе.

— Оказывается, все деньги, которые я заработала, и права, которые, как я думала, принадлежат мне за работу, которую я выполняла, будучи несовершеннолетней, хранятся в бизнесе, в котором мне принадлежит лишь крошечный процент. И большая его часть сейчас связана с бракоразводным процессом, поэтому я отстаю от выплат парню.

Я улыбаюсь, но улыбка получается плоской и дикой. Как у волка, показывающего зубы.

Уэст смотрит на меня пустым взглядом. У него отвисает челюсть.

— Да, значит, у меня есть только часть того, что я считала своим. Я никогда не смотрела внимательно на свои контракты. Отец обещал мне, что проверил их и что все так, как должно быть. Потом он говорил что-то вроде: "Это будет отличным шагом для тебя, куколка", и я подписывала контракт. В блаженном неведении.

Я вздрагиваю от этого воспоминания, прежде чем продолжить.

— Я всю жизнь работала, упустила столько всего, и мне почти нечего показать. Лишь малая часть того, что я должна. Последние десять лет я изнуряла себя, чтобы набить их карманы. А теперь мне приходится наблюдать, как они дерутся за объедки, словно я банкомат, а не их дочь. С тех пор как я узнала об этом, я несколько недель пыталась с этим смириться. Но то, что моему парню платят за свидания со мной, стало той соломинкой, которая сломала спину верблюда.

На этот раз смех у меня водянистый. Я фыркаю и смотрю на озеро, качая головой от того, как жалко звучит моя история даже для моих собственных ушей.

Разборки с парнем, возможно, стали последним толчком, который подтолкнул меня к краю. Но правда о том, что сделали мои родители, — это настоящее предательство. Это так больно, так тяжело, что я предпочла бы притвориться, что этого никогда не было.

— Наверняка ты удивляешься, как я могу быть такой доверчивой.

— Это не то, что мне интересно.

Я вдыхаю так глубоко, что мои плечи подтягиваются к ушам, а затем опускаются. Я тянусь за вином. Чувствуется, что оно мне необходимо после того, как я поделилась с кем-то личной информацией больше, чем с кем-либо еще за очень долгое время.

Кто я? Вдохнула в себя немного свежего горного воздуха и выкладываю все, что думаю, местному тренеру лошадей? Вся моя подготовка к пиару пошла прахом.

— И что же тебе интересно? — наконец спрашиваю я.

Глаза Уэста на секунду вспыхивают, и я вдруг перестаю сомневаться, что он сломал несколько носов. Его тяжелый взгляд проясняется, и он отвечает:

— Неважно.

Я устало вздыхаю. У меня не осталось сил сопротивляться.

— В любом случае, я здесь, чтобы работать с Фордом, потому что мне нужен альбом, который будет полностью моим. Даже если я не смогу написать настоящие песни.

— Ты можешь писать песни.

Уэст говорит это, слегка пожав плечами. С такой непоколебимой уверенностью. У меня даже не хватает сил сказать ему, что он не прав.

Он все еще смотрит на меня. Анализирует. Глаза сканируют.

— Это часть того, что ставит тебя в тупик в СМИ?

Я откидываюсь в кресле. Выпиваю и киваю.

Мой телефон загорается на столе передо мной, привлекая наше внимание.

Это оповещение от Google, то самое, которое я до сих пор устанавливаю на свое имя, потому что, очевидно, я действительно мазохист. Не задумываясь, я смахнула его со стола и открыла уведомление.

В игре "Нос против футбольного мяча" Скайлар Стоун снова проигрывает!

К дурацкому заголовку прилагается милая фотография, на которой я корчусь от боли, а из моего носа хлещет кровь. Эту часть я помню совершенно отчетливо. Но Уэст, склонившийся передо мной, руки, нежно сжимающие мои локти, татуировки на виду, выглядит гораздо более интимно, чем я помню.

Большая часть его лица скрыта под шляпой, но я вижу мрачную линию его рта. Я слышу, как он говорит: "Дыши ртом, Скай", и чувствую, как его большой палец проводит успокаивающие круги по внутренней стороне моей руки.

— Прекрасно, — говорю я и бросаю телефон обратно на стол. Заголовок далеко не самый худший из тех, что я видела, но в его формулировке чувствуется скрытое веселье. Это не смешно и не особенно умно. Это самодовольно. — Извини, теперь ты в новостях. Кто-то сегодня на игре сфотографировал мой носовой гейзер. — Я жестом показываю на телефон. — Клянусь, люди получают какой-то больной кайф от того, что унижают меня. Они знают, что мое имя принесет им клики, поэтому хватаются за соломинку и придираются к каждой мелочи, которую я делаю. Все они используют меня, чтобы заработать деньги без моего согласия. Им нравится сбивать меня с ног, чтобы потом возвыситься самим.

Уэст берет телефон в руки, его рука практически проглатывает его. Его брови опускаются на красивое лицо, когда он вчитывается в статью.

Телефон снова звонит, и я тянусь к нему, но он отодвигает его от себя.

— Мне нужно это увидеть.

— Нет, — выдохнул он. — Не нужно.

Мое сердцебиение учащается, а желудок совершает вечное погружение, ставшее неотъемлемой частью моей повседневной жизни. Ужас лижет горло, и я сглатываю его, чтобы не допустить тошноты. Мое дыхание становится неровным, а зрение немного расплывается по краям.

О боже. Не сейчас. Не перед ним.

— Скай.

С этим единственным словом Уэст протягивает руку через стол и берет мою руку в свою.

Он ловит мой взгляд, сжимая и разжимая ее в медленном и ровном ритме.

Медленно и уверенно. Вот что представляет собой этот человек. Никакого хаоса. Никакой паники. Он успокаивает меня.

— Все в порядке. Вот.

Он протягивает мне телефон, и я получаю сообщение от отца. Или моего менеджера, так как это кажется более подходящим описанием наших отношений. После того как я увидела родительские навыки Уэста, мне стало интересно, выполнял ли мой отец когда-нибудь для меня настоящую родительскую роль.

Папа: Видел статью. По крайней мере, СМИ были достаточно вежливы, чтобы предупредить меня о твоем реальном местонахождении. Я тебе понадоблюсь, если ты планируешь работать с Фордом Грантом. Ты не понимаешь бизнес-аспектов того, чем занимаешься. И не беспокойтесь о своем носе. Я знаю лучшего хирурга в городе. Никто и не заметит.

Он не спрашивает, как у меня дела. Его главная задача — убедиться, что я знаю, что он разочарован во мне, и добавить ехидное напоминание о том, что для него важнее всего то, как я выгляжу.

— Я начинаю понимать, почему Бритни побрилась налысо, — пролепетала я плаксивым голосом. — Когда к тебе относятся так, будто ты просто объект для любования, это чертовски деморализует.

Я не отрываю глаз от телефона, потому что не могу заставить себя встретиться с Уэстом взглядом. Я только что поделилась слишком многим. И я не хочу ни с кем делиться слишком многим.

Давление вокруг моего тела нарастает, давит со всех сторон, и дыхание становится поверхностным. Приступ паники охватывает меня, впиваясь зубами в мою плоть. Отрывая от меня кусок за куском.

Это всегда бегущий поезд, из которого я не знаю, как выбраться.

Пока меня не выдернут прямо из него.

Уэст издает глубокий рычащий звук. Он раздается в его широкой груди и вибрирует в его руке, которой он все еще сжимает мою. Одним плавным движением он выхватывает телефон из моей слабой руки и швыряет его в черное пространство рядом с нами.

В течение трех секунд я с ужасом наблюдаю, как то, что кажется моим единственным спасательным кругом, летит по воздуху. В моих ушах раздается звук, с которым он ударяется о поверхность воды.

Я смотрю на него, разинув рот.

— Что... что ты только что сделал?

— То, что ты должна была сделать давным-давно.

Я поворачиваюсь к Уэсту, и ярость разливается по позвоночнику, когда я резко отдергиваю руку.

— Как ты смеешь?

Уэст выглядит непринужденно, скрестив руки, и смотрит на меня, ничуть не смущаясь моего ядовитого тона.

— Нет, Скайлар. Как смеет кто-то — вообще кто-то — заставлять тебя чувствовать себя объектом. Этот человек подводил тебя на каждом шагу. Он называет себя отцом? Он должен любить тебя.

— И что? Ты был со мной двадцать четыре часа и теперь любишь меня? — Я выплевываю слова, не обращая внимания на то, что быть любимой таким человеком, как Уэст, кажется невозможным.

Такой человек, как Уэст, никогда бы меня не полюбил.

Он пожимает плечами.

— Нет. Но ты мне нравишься. — Он подчеркивает это слово и показывает на меня через стол. — Возможно, ты нравишься мне больше, чем себе. Нравишься настолько, что говоришь все как есть.

Эта фраза взрывается, как атомная бомба, уничтожая все защитные сетки, которые я установила, чтобы защитить себя. Уничтожает тщательно замурованные уголки моего сознания.

В этот момент я ненавижу Уэстона Белмонта.

Потому что он прав.

Мое тело вибрирует от чистого негодования, когда я наклоняюсь к нему через стол, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Пошел. Ты.

Он даже не вздрагивает. Он просто изучает меня.

— Так-то лучше.

— Что лучше? — Я кусаюсь, раздраженная своим любопытством.

— Твои глаза. Впервые они не выглядят грустными. Или пустыми. Или фальшивыми. Ты выглядишь так, будто готова поджечь меня или спихнуть прямо с этого причала.

— Мило. Ты бросаешь мой телефон в воду и говоришь, что у меня безумные глаза. Как чертовски освежающе.

Он улыбается мне медленно, соблазнительно. Как будто момент конфронтации его возбуждает. А то, как он смотрит на меня, заставляет меня вибрировать отнюдь не от ярости.

— Нет, модное личико. Это — он показывает на мое лицо, водя пальцем из стороны в сторону, — дикие глаза. Глаза женщины, которая предпочла борьбу бегству. Не задуши это. Сохрани их, и ты выйдешь победительницей. Поверь мне.

Я опускаю взгляд, ноздри раздуваются от тяжелого дыхания. Как бы это ни было неприятно, но я ему доверяю. Но я также чувствую, что меня распирает. Открытой. Он умеет разглядеть каждую уязвимую частичку разбитой девушки, которой я являюсь, под блестящей фанерой.

И я ненавижу это чувство.

— Ты купишь мне новый телефон, — шиплю я сквозь стиснутые зубы.

— Через неделю.

— Что, прости?

— Одна неделя без телефона. — Он указывает на меня подбородком и ухмыляется этой отвратительной, самодовольной ухмылкой. — Я бросаю тебе вызов.

— Ты бросаешь мне вызов? Чертовски нагло с твоей стороны, Уэстон Белмонт. — Ругаться приятно, беззлобно. Впервые мне всё равно, что этот человек обо мне думает.

— Да, держу пари, ты и недели не проживёшь, не купив себе такой.

— Да пошёл ты. — Я отпускаю ругательства, и каждое из них снимает груз с моих плеч, когда слетает с моих губ.

Его полные губы кривятся в ухмылке.

— Да, ты уже упоминала об этом.

Я скрещиваю руки на груди и откидываюсь назад.

— Это вопрос безопасности.

— Если ты не будешь пытаться погладить волка, всё будет в порядке.

— Там есть вол… ладно, неважно. У меня есть работа.

— И ты остаёшься в шаговой доступности от того места, где планируешь выполнять эту работу. Частная собственность — это частная собственность, так что никаких папарацци. Я уверен, что у тебя есть ноутбук, так что, если тебе действительно нужно отвлечься, ты это сделаешь. Ты зависима. Но я бросаю тебе вызов: проведи неделю вдали от мнения случайных людей, которые тебя не знают. Посмотри, что ты почувствуешь.

— О, точно. Потому что теперь ты знаешь меня ооочень хорошо.

Он пожимает одним плечом и смотрит на меня с нежностью, которая кажется мне совершенно незнакомой. Мой гнев нисколько его не пугает. Кажется, он даже не чувствует неприятного привкуса во рту.

— Я совсем тебя не знаю, но мне кажется, что знаю.

На этот раз я не ругаюсь на него. Потому что эта фраза заставляет меня замолчать. Он самодовольный, уверенный в себе и… не ошибается. Такое ощущение, что он знает меня.

И это чертовски пугает.

После этого мы спокойно потягиваем напитки. Я молча принимаю его пари, но не хочу отдавать ему ещё больше себя. Моя уверенность пошатнулась.

И я отказываюсь рухнуть.

* * *

Как только я остаюсь одна… Я сдаюсь.

Я выхожу из грузовика Уэста, не сказав ни слова. Не оглядываясь, я механически бреду между деревьями. Открываю входную дверь в эту дерьмовую хижину. Закрываю её и прижимаюсь к дереву. Я яростно пинаю свои сандалии по комнате.

Затем, когда никто меня не видит, я эффектно разваливаюсь на части.

Я расхаживаю взад-вперёд и безудержно смеюсь. Я хватаю ртом воздух, который кажется слишком густым, чтобы нормально наполнить мои лёгкие. Я терплю боль в горле, которая возникает из-за того, что я заставляю себя молчать. Чтобы сохранить все свои самые уродливые, самые болезненные секреты. Моё сердце колотится так, словно хочет выпрыгнуть из моего тела и шлёпнуться на пол, как рыба, вытащенная из воды.

— Чёрт… чёрт… чёрт… — выдыхаю я, потирая саднящее горло.

Я чувствую, что хочу выбраться из собственного тела. Мне здесь не нравится, и мой чувствительный нос не имеет к этому никакого отношения.

В кои-то веки я могу заплакать. По-настоящему заплакать. Так, чтобы кричать, рыдать и крушить всё подряд. У меня чешутся руки порвать и разбросать всё вокруг.

Мне грустно, и я напугана, но, боже… я ещё и чертовски зла.

Я не хочу быть злым человеком — особенно когда мне так невероятно везёт, — но прямо сейчас мне хочется злиться на весь мир.

— К чёрту их, — рычу я, ударяя себя ладонью в грудь. — К чёрту всех.

— Пошли все к черту! — Черри от всего сердца соглашается.

Юмор от того, что она повторяет это в ответ, пробивает маленькую брешь в моем снисходительном, скрытом гневе. Я вынуждена сделать глубокий вдох, чтобы скрыть подступающий безумный смех.

Я поворачиваюсь к ней и показываю пальцем.

— Да, Черри. Пошли все к черту. И к черту тренера с толстыми бёдрами за то, что он выбросил мой телефон в озеро.

— К черту толстые бёдра тренера! — кричит она в ответ.

Я стискиваю зубы, не готовая перестать видеть всё в красном цвете, но чувствую, как парализующий уровень тревоги снижается. Кто бы мог подумать, что сквернословящий попугай станет моим эмоциональным якорем? У меня, может, и не так много, но, по крайней мере, она у меня есть.

Я смотрю на неё, всё ещё пытаясь восстановить дыхание, и растираю грудь, когда это происходит.

Крошечные лапки на моей коже. Я не теряю самообладания сразу — мои синапсы не работают на полную мощность. Вместо этого я опускаю подбородок, не сразу осознавая то, что вижу.

Это занимает несколько секунд.

Затем я понимаю, что маленькая серая мышка ползёт по голой ступне.

И я кричу.