Я делала вид, что Риса не существует, с тех пор как он напомнил мне, что закон на его стороне, когда дело касается будущего моего племянника. Но он всё равно последовал за мной в мой домашний кабинет. Я чувствовала на себе его пристальный взгляд, а он такой чертовски крупный, что, клянусь, старые дубовые половицы тряслись при каждом его шаге.

Когда я плюхнулась в своё офисное кресло и собралась открыть ссылку на Zoom, он сам взял стул из-за обеденного стола. Теперь он сидит рядом со мной лицом к экрану компьютера в моём кабинете.

Я вижу нас на экране рядом друг с другом. Достаточно близко, чтобы в окне были видны наши лица, но ни на миллиметр ближе.

Мы оба знаем, что должны быть здесь вместе, но нам это не нравится.

Совсем.

Мы оба смотрим прямо перед собой, не оборачиваясь, чтобы не встречаться взглядами. Какое-то медузье противостояние — если такое вообще возможно. И мы точно не разговариваем.

Думаю, мы оба понимаем, что нам нужно поговорить. Разобраться во всей этой неразберихе и поделиться суровой правдой. Но я не думаю, что кто-то из нас знает, с чего начать.

Я испытываю смешанные чувства: с одной стороны, я в ярости из-за того, что моя сестра отдала опеку над моим племянником какому-то чёртовому незнакомцу, а с другой — я в отчаянии от того, что вообще могу злиться на женщину, которая только что умерла. Но то, что она упомянула Риса в своём завещании, застало меня врасплох. Это заставляет меня сомневаться в её здоровье и психическом состоянии в последние несколько месяцев. Я чувствую себя… преданной.

Я бы хотела, чтобы она была здесь. Я бы хотела, чтобы она была здесь, чтобы я могла отчитать её, а потом обнять так крепко, что, возможно, даже будет немного больно. Что это говорит обо мне как о человеке?

Я стараюсь не думать об этом слишком много, потому что это вызывает у меня чёртову тревогу, и, честно говоря, мне сейчас слишком больно смотреть правде в глаза.

Вместо этого я последние несколько дней хожу на цыпочках, наслаждаясь каждой минутой, проведённой с Майло. Всё это время я представляла себе какой-нибудь ужасный, чрезмерный сценарий, в котором к моему дому подъезжают полицейские машины и увозят его, а меня, плачущую, заковывают в наручники. Можно с уверенностью сказать, что я пересмотрела слишком много мыльных опер.

Суть в том, что я не хочу, чтобы Рис был здесь. Каждый день, когда я просыпаюсь, мне кажется, что это всё дурной сон. Каждое утро я снова зажмуриваюсь, а затем резко открываю глаза, как будто это поможет мне начать жизнь с чистого листа. А вы пробовали выключить его и снова включить?

Когда я теряюсь на кухне во время летнего званого ужина, время пролетает незаметно, и я испытываю радость и удовлетворение, которых не нахожу больше нигде. Но мне бы хотелось зализывать раны в одиночестве. Мне бы хотелось плакать в душе, где меня никто не видит и не слышит, потому что мне кажется, что никто в мире не скучает по Эрике так, как я. Все вокруг поспешили бы осудить меня. Они бы отвернулись и зашептались о том, что всегда знали, что это случится. И я не хочу этого слышать.

Я этого не слышу.

Вместо этого я хочу погрузиться в себя. По утрам я бы с удовольствием выпила чашечку кофе на склоне горы и понаблюдала за тем, как Майло собирает цветы, пока я рассказываю ему детские истории о нас с его мамой. А днём? Я бы убила за то, чтобы вздремнуть.

Я так устала.

Я хочу погоревать. И я не хочу, чтобы Рис наблюдал за мной в этот момент.

Звон цифрового колокольчика, за которым следует бодрый свистящий звук из динамиков, кажется слишком неуместным в данный момент. И всё же я здесь, готовясь к тому, что нам скажет этот психотерапевт.

Когда на экране появляется её лицо, я делаю то, что делаю всегда. Я натягиваю на лицо улыбку и говорю: «Приветикииии», стараясь, чтобы это звучало очень дружелюбно и мило. Годы работы в сфере обслуживания пошли мне на пользу. Меня пугает, как быстро я могу создать видимость.

— Привет, — это всё, что может выдавить из себя Рис, бросая на меня подозрительные взгляды и скрестив руки на груди.

— Большое спасибо, что согласились поговорить с нами по видеосвязи, доктор Бентам. Выбор терапевтов в Роуз-Хилл ограничен, — мило говорю я, пытаясь загладить плохое первое впечатление, которое, похоже, произвёл Рис.

— Конечно. — Женщина искренне улыбается и хлопает в ладоши. При этом движении звенят браслеты, и это привлекает моё внимание к её внешнему виду. На её изящном носу красуются круглые очки с толстыми линзами, а седые вьющиеся волосы ниспадают на плечи. Позади неё — буйство зелени: растения на подставках, лианы, свисающие с потолка, и кристаллы, висящие в окне справа.

Это место похоже на рай для хиппи. А она здесь королева. Я уже её обожаю.

— Я часто провожу онлайн-консультации, так что для меня это обычное дело. И, пожалуйста, зовите меня Трикси.

Рис только хмыкает, как и подобает полному придурку, и я не могу удержаться, чтобы не обернуться и не бросить на него недоверчивый взгляд.

— Вы потрясающая пара, — добавляет Трикси с хитрой ухмылкой.

И мы оба замираем.

А потом говорим одновременно.

— О нет, — говорю я, а Рис подается вперед и говорит: — Вообще-то, нет.

Женщина наклоняет голову набок.

— Ну тогда. Почему бы вам двоим не рассказать мне, что здесь происходит? Посмотрим, что мы сможем придумать, чтобы заполучить Майло — это был Майло, верно? — Она опускает взгляд, чтобы проверить, что, должно быть, написано на листах перед ней. — Да, Майло. Нам нужно придумать хорошую систему, чтобы поддержать его в этом.

На это мы с Рисом киваем. На самом деле, Майло, кажется, единственное, с чем мы можем согласиться.

— Итак, я знаю, что Табита — сестра покойной. Но вы, сэр, вы... — Она оставляет вопрос висеть в воздухе.

Рис ёрзает на стуле, и я понимаю, что ему некомфортно не только из-за темы разговора. Ему некомфортно вообще находиться в кабинете психотерапевта. Кажется, он готов вылезти из собственной кожи.

— Я, э-э, Рис.

Трикси улыбается и ободряюще кивает.

— Ах да, законный опекун. Какой приятный сюрприз!

Рис раздражённо смотрит на меня, и я пожимаю плечами.

— Что? Я объяснила ситуацию в своём электронном письме.

Он поджимает губы, но продолжает.

— А я… ну… был… другом Эрики.

Я усмехаюсь в ответ, качая головой и не в силах сдержать недоверчивую ухмылку.

Ну и наглость у этого парня.

— О, друг. Так вот как мы теперь это называем?

Трикси пытается разрядить обстановку:

— Можно говорить о ней в настоящем времени. Она всё ещё может быть твоей…

Но Рис перебивает женщину, разворачиваясь на своём слишком маленьком стуле так, чтобы оказаться лицом ко мне. Его тёмные глаза впиваются в мои.

— Да. Друзья. Вот кем мы всегда были. Платоническими друзьями. Соседями. Два человека, которые действительно нравились друг другу. И. На этом. Всё.

Я чувствую, как мои щёки пылают, когда его глубокий голос обжигает воздух между нами. От унижения у меня перехватывает дыхание. Он выглядит очень непреклонным, но я не удивлюсь, если он соврал.

Эрика была без ума от него, когда только переехала. Она говорила о нём в такой фамильярной манере, что у меня не осталось сомнений в том, что они были не просто арендодателем и арендатором. Наверное, поэтому мне так трудно поверить, что она просто дружила с этим мужчиной.

Но, с другой стороны, мне так же трудно поверить, что она пошла и составила настоящее завещание, по которому её ребёнок достаётся совершенно незнакомому человеку.

Я шмыгаю носом и отвожу взгляд от экрана, пытаясь прийти в себя, хотя это непросто под пристальным взглядом гиганта, стоящего рядом со мной.

— Ого. Представь, что тебя выгнал на улицу друг, которому ты действительно нравишься.

Рык, который вырывается из груди Риса, похож на звериный. Клянусь, я чувствую, как он дрожит рядом со мной. Но мне всё равно. Правда ранит.

И именно поэтому я тоже не могу заставить себя смотреть на него.

— Кажется, между вами двумя есть какая-то серьёзная неприязнь. — Трикси говорит это с едва скрываемым весельем. — Но мы должны оставить эти вопросы на потом. Сегодня мы можем сосредоточиться на Майло, если тебе интересно.

— Да, — говорю я. Разговор с кем-то беспристрастным звучит чертовски заманчиво.

Рис напрягается и коротко бросает:

— Конечно.

— Можете ли вы вдвоем придумать, как работать сообща ради благополучия Майло?

— Да, — одновременно отвечаем мы. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не взглянуть на мужчину рядом со мной. Я одновременно и рада, и раздражена его ответом — и его преданностью моему племяннику.

— Что ж, это хорошее начало. Потому что первое, что вам обоим нужно понять, — это то, что этому маленькому мальчику каждый день нужно знать, что он в безопасности и его любят. Ему нужно общество. Ему нужна команда.

Я киваю, стараясь не обращать внимания на напряжённую фигуру ростом 193 см рядом со мной.

— В его возрасте то, как он переживает смерть матери, будет отличаться от того, как это делают взрослые люди.

— Это щедро с его стороны, — бормочу я себе под нос, чтобы меня услышал только Рис. В качестве награды я получаю тычок его пятки в мою в знак молчаливого упрека.

Поэтому я ставлю свою ногу прямо на его и упираюсь пяткой в его лодыжку. Один темный глаз на экране дергается, но в остальном он не реагирует.

По-детски? Да.

Удовлетворительно? Тоже да.

— У Майло возникнет три важных вопроса, и я запишу их для вас в следующем письме, так что пока просто слушайте. — Она поднимает палец. — Во-первых, как это повлияет на меня? Вам нужно будет объяснить ему, что большая часть его жизни останется прежней. Во-вторых, в безопасности ли я? Мы хотим помочь ему почувствовать себя в безопасности, не внося никаких серьёзных изменений в его жизнь. Так что вам обоим придётся сделать так, чтобы он чувствовал себя в безопасности. И третий вопрос: что будет со мной дальше?

Она оставляет этот последний вопрос открытым, висящим в воздухе между нами, как будто знает, что в этом и заключается самое интересное. Я воспринимаю это как сигнал к тому, чтобы высказать свою точку зрения.

— Значит, отрывать Майло от семьи и перевозить его в другое место не в его интересах?

Женщина понимающе ухмыляется и бросает взгляд на Риса, отвечая простым «Нет».

Он безучастно смотрит на экран.

— Если у вас нет оснований полагать, что ребёнку угрожает опасность или с ним плохо обращаются в его нынешнем окружении, я бы не стала его перевозить. Пока нет.

Пока нет.

В моей душе борются надежда и страх.

— Я не гражданин Канады, — заявляет Рис. — Я живу во Флориде. Из-за работы мне приходится много путешествовать. По закону я могу находиться здесь только ограниченное время.

Трикси лишь кивает.

— Жаль.

— Ага. Ты настоящий флоридец, если я хоть что-то в этом понимаю, — тихо бормочу я, снова пытаясь оттереть пятно от травы с колена. Я стараюсь вести себя как можно лучше, но всё равно не справляюсь. Его безразличие меня заводит.

Разве он не слышал, что нам только что сказал этот профессионал? Кому какое дело до того, где он работает? Дело не в нём.

Наступает неловкое молчание, пока Трикси снова не заговаривает.

— Я не опекун ребёнка. Я ничего не знаю ни о вас, ни о вашем прошлом. Но, вообще говоря, детям лучше всего находиться в привычной обстановке, в окружении знакомых людей.

Она не говорит нам, что делать, но всё и так ясно. И по тому, как ёрзает Рис, я понимаю, что ему не нравится то, что он подразумевает. Но, кажется, мы с ним можем поругаться из-за этого позже. Потому что, каким бы придурком он ни был, я не думаю, что он собирается увести Майло посреди ночи.

Я прочищаю горло.

— Можем ли мы обсудить, как лучше ему сообщить? Я просто... — мой голос срывается, и мне требуется секунда, чтобы взять себя в руки.

Я сглатываю.

Я моргаю.

Я сжимаю губы.

А потом я чувствую на своём колене большую тёплую руку.

Я этого не ожидала. Я понятия не имею, как к этому относиться. И я не могу отвести от неё взгляд.

Загорелая кожа, толстые пальцы с выступающими венами.

Я бросаю взгляд на Риса, но он не смотрит на меня. Его пальцы поглаживают мою ногу, и я слишком смущена его ободряющим прикосновением, чтобы как-то отреагировать.

Он не убирает руку, и это меня устраивает, потому что я чувствую себя достаточно растерянной, чтобы сделать глубокий вдох и продолжить.

— Я просто не знаю, как ему это объяснить.

Трикси печально кивает, и в её глазах читается сочувствие.

— Скажи ему прямо. Используй такие слова, как «смерть», «умер» и «мёртвый». Такие выражения, как «скончался» или «его больше нет с нами», только запутают его. Я знаю, что эти слова могут быть неприятными и трудными для произнесения, но так он лучше всё поймёт. Ему нужно осознать, что он больше не увидит свою мать. Что, когда люди умирают, их сердца перестают биться. И мы не будем прикрываться разговорами о том, что она, — её узловатые пальцы изображают кавычки в воздухе, — «больна». Потому что, опять же, он будет соотносить это с собой. Следующая простуда вызовет у него ненужный стресс.

Я снова и снова прочищаю горло, пытаясь проглотить слова. Я не хочу произносить их вслух даже в пустой комнате, не говоря уже о том, чтобы смотреть в глаза Майло и говорить их ему. От этой мысли у меня перехватывает дыхание и сводит желудок. И пока я пытаюсь придумать, что сказать в ответ, моё сердце бешено колотится.

Рис снова сжимает мою руку. И мне хочется ударить его за то, что он знает, что мне именно это и нужно. Я не хочу, чтобы он был так привязан ко мне. Я хочу, чтобы он исчез.

Но прежде чем я успеваю отреагировать, он задаёт свой вопрос.

— Можете привести пример, как бы вы это сказали?

Трикси кивает, и я тяжело вздыхаю, а затем сбрасываю его руку со своего колена. Я бы предпочла, чтобы меня не утешал мужчина, который собирается забрать у меня ребёнка моей покойной сестры.

— Я бы снова применила трёхэтапный подход. Отвечай на эти вопросы по очереди. — Она поднимает три пальца, а затем опускает один и продолжает говорить. — Твоя мама умерла, и это значит, что ты больше никогда её не увидишь. Это нормально — грустить, и это нормально — испытывать сильные чувства по этому поводу.

У меня щиплет в глазах, когда она опускает ещё один палец.

— Ты в безопасности, и тебя любят.

Интересно, нужно ли это слышать Майло или мне самой.

— И в конце ты добавишь что-то вроде: «Вот кто будет о тебе заботиться». — Трикси многозначительно смотрит на нас, приподняв бровь, и я чувствую себя так, будто взяла тайм-аут. — Твоя мама сейчас не сможет о тебе заботиться, но мы сможем.

Я не упускаю из виду слова, на которых она делает акцент. Она говорит об этом так непринуждённо, так очевидно, но я знаю, что на практике всё будет совсем не так.

— Тогда я бы сказала ему, что ты будешь рядом и поговоришь с ним о его маме, когда он захочет. — Она просто пожимает плечами, как будто это не самый ужасный разговор в моей жизни.

Я сжимаю губы в тонкую линию и быстро киваю, как будто это компенсирует отсутствие слов. Рис неподвижно сидит рядом со мной, и на экране его трудно разглядеть, но он выглядит застывшим. Как статуя.

Когда я смотрю на него вживую, он выглядит ещё хуже. Бледный и неподвижный. Ему явно нездоровится.

И впервые с тех пор, как жизнь столкнула нас друг с другом… Мне его жаль.