Я не уверен, когда я решил перестать тосковать по Табите про себя и начать тосковать по ней вслух. Но вот я здесь, изнуряю себя и путешествую почти двадцать четыре часа подряд, только чтобы удивить её в те несколько дней, которые у меня есть.

Я должен практиковаться. Тренироваться. Работать.

Но сейчас я сам не свой. Беспокойство по поводу напряженности в отношениях с Энтони и его требований заставляют меня искать утешения. И это заставляет меня думать только об одном человеке.

Табита.

Я уже не тот, что раньше. Что-то изменилось, и я не могу это игнорировать.

Я глушу двигатель, беру сумку с заднего сиденья и выбираюсь из маленькой арендованной машины — единственной, которую удалось найти в аэропорту в последнюю минуту. Я хлопаю дверью и направляюсь к нашему дому. Ну, к дому Табиты.

Уже стемнело. Солнце давно скрылось за зубчатыми вершинами, возвышающимися над Роуз-Хилл. На улице холодно, трава скована инеем, когда я направляюсь к входной двери. Я делаю более широкие шаги, чем обычно, но не хочу признаваться, что спешу увидеться с ней. Я знаю, что у неё сегодня выходной, так что есть шанс, что она уже уснула вместе с Майло. Даже если я просто загляну к ним, мне станет легче.

Когда я подхожу к входной двери, она оказывается не заперта. «Да блин, Тэбби», — бормочу я, входя в дом и снимая ботинки. В каждой комнате горит свет, придавая дому уютный вид, которого не было в моём доме во Флориде даже в самый лучший день.

Тот дом был стерильным. В этом доме чувствуешь себя как дома.

— Тэбби? — Я шепчу-кричу, чтобы не разбудить Майло, и иду через гостиную на кухню в задней части дома. Когда Клео бежит ко мне, пробираясь между моими ногами и мурлыча, я наклоняюсь, чтобы почесать ей под подбородком — это её любимое место. — Иди вниз. Я скоро приду.

Она не слушает, но я всё равно продолжаю ходить по дому в поисках Табиты. Здесь пахнет чистящим спреем с цитронеллой, которым она любит пользоваться, и везде идеальная чистота. Надеюсь, она не провела весь выходной за уборкой.

Я высовываю голову на лестничную клетку, но решаю не идти туда, потому что наверху темно. Её нет на кухне, но я вижу её на заднем крыльце, она сидит на своём обычном диванчике под уличными фонарями.

При виде неё мои губы растягиваются в улыбке, и ноги сами несут меня к ней.

Я начинаю объяснять, почему я здесь, ещё до того, как полностью открываю дверь.

— Ладно, просто выслушай меня...

Но я замолкаю, когда она резко оборачивается и я вижу её раскрасневшиеся щёки, покрасневшие глаза и мокрые ресницы.

— Тэбби, что случилось? — Я оглядываюсь по сторонам в поисках причины её беспокойства. Она сидит, скрестив ноги, с тяжёлым пледом на плечах. Вокруг неё разбросаны блокноты в кожаных обложках, а у ног стоит простая картонная коробка. — С Майло всё в порядке?

На её щеках блестят слёзы, а тёмные радужки глаз кажутся плоскими — в них нет привычного блеска. Её руки безвольно лежат на коленях, безымянный палец левой руки обхватывает моё золотое кольцо.

Меня непреодолимо тянет к ней, и я, не раздумывая, выбегаю за дверь и пересекаю палубу за считаные секунды. Я опускаюсь на колени у её ног.

— Скажи мне, что происходит, — шепчу я, протягивая к ней руки.

Она вздрагивает и отстраняется с испуганным видом. Её взгляд падает на мои руки, которые я поднимаю, показывая, что отступаю.

— Он в походе с моими родителями. Что ты здесь делаешь? Ты же говорил, что это займёт несколько недель. — Её голос срывается на последнем слове, и у меня в груди что-то надламывается, когда я вижу, как с её ресниц скатываются ещё три слезинки, и каждая из них — словно укол в моё сердце.

В своей жизни я повидал всякого дерьма.

Но хуже всего было видеть, как плачет Табита.

На этот раз я без колебаний говорю ей правду. Подняв руки в знак капитуляции, я признаюсь в том, в чём никогда бы не признался вслух.

— Я скучал по тебе.

Между нами повисает тишина, она вглядывается в моё лицо, а я медленно опускаю руки и сжимаю край дивана в нескольких сантиметрах от её колен.

Она смотрит на меня, и по её пухлым губам текут слёзы.

— Ты солгал мне.

Чёрт. Я резко втягиваю воздух и замираю, чувствуя, как лёгкие вот-вот разорвутся, и смотрю на неё.

— Ты не выселил Эрику.

Я закрываю глаза и впиваюсь пальцами в грубую ткань подушки. Воздух вырывается из моих лёгких, оставляя после себя тяжёлую боль.

— Нет, — шепчу я, по-прежнему не в силах смотреть на неё.

— Ты был так добр к ней.

Я морщусь, когда её слова переходят в тяжёлое рыдание. Всё, что я могу сделать, — это кивнуть, приподняв веки и взглянув на то, что я теперь узнаю как разбросанные вокруг неё дневники.

Дневники Эрики. Иногда я видел, как она пишет на крыльце, но дальше этого дело не заходило.

Табита сжимает руки в кулаки, и звук её сдавленных всхлипов подобен смерти от тысячи осколков стекла.

— Ты позволил мне поверить... — Она причмокивает, и из её груди вырывается недоверчивое фырканье. — Я ужасно с тобой обращалась.

Я поворачиваюсь к ней, и её тёмные глаза впиваются в мои.

— Это не так.

— Так. Я ужасно с тобой обращалась. Я обвиняла тебя в... боже мой. — Она прикрывает рот ладонью, её плечи вздымаются, и по её хрупкому телу пробегает ещё одно рыдание.

Мне так и хочется прикоснуться к ней, но на этот раз, когда я протягиваю руку, она отмахивается.

— Какого чёрта ты врёшь об этом? — Её волосы спадают на щёки, голова трясётся, а рот приоткрыт от недоверия. — Почему?

Я с трудом сглатываю.

— Я просто… — Я прикрываю рот рукой и отвожу взгляд, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы объяснить ей всё. — Между нами была напряжённость, и я не знал, могу ли тебе доверять. А потом я приехал сюда и увидел всё в новом свете, и я… чёрт, Тэбби, я не знаю. Ты была так сломлена, и я не мог с этим справиться. Я не мог сказать тебе ничего, что могло бы тебя утешить, но моё молчание могло облегчить твою ношу, так что… — Я разочарованно рычу и смотрю в ясное ночное небо, не уверен, что мои слова имеют смысл.

Затем я снова перевожу взгляд на неё.

— Тебе нужен был кто-то, на кого можно было бы злиться, и я подумал, что могу стать для тебя таким человеком.

— Рис. Тебе было больно. Я причинила тебе боль. Ты этого не заслужил! — Она в отчаянии хлопает руками по подушкам. — А я? — Она смеётся, но в её смехе нет веселья. — Это был мой крест, а не твой. Я ходила с таким видом, будто я, чёрт возьми, святее всех святых, и я просто… Я несу ответственность за…

— Табита. — Я хватаю её за ногу, чтобы она выслушала меня. — Послушай меня. Ты ни в чём не виновата.

Она отталкивает меня, её дыхание учащается, а взгляд меняется с безразличного на безумный.

— Не трогай меня, Рис. Мне… мне нужно… Я не знаю, что мне нужно. Но не трогай меня, чёрт возьми, прямо сейчас.

Она пытается встать, одеяло спадает с её плеч, когда она нетвердой походкой заходит в дом. Всё ещё стоя на коленях на деревянном настиле, я закрываю лицо ладонями, пытаясь понять, как всё исправить.

Я понимаю, что не знаю, но я стоял в церкви перед множеством людей, которым она небезразлична, и обещал утешить её. Поддерживать эти отношения, когда жизнь проста, а когда нет.

Сейчас всё не так просто. Но вот что я чувствую к ней.

Я следую за ней в дом. Поднимаюсь по лестнице, откуда доносится шум воды в душе. Я вхожу в ванную без стука и как раз вовремя, чтобы увидеть, как она заходит в душ полностью одетая. Она стоит как вкопанная, повернувшись лицом к струям воды, которая смешивается с её слезами и заливает её с ног до головы.

Она всхлипывает, и от вида того, как ей больно, я почти снова опускаюсь на колени.

Вот. Вот почему я ей не сказал.

Она откидывается на кафельную стену и сползает по ней, пока не оказывается сидящей на полу, согнув ноги, опираясь на локти и опустив голову.

— Чёрт с ним, — бормочу я, распахиваю стеклянную дверь и захожу внутрь вместе с ней. Ледяная вода окатывает меня с головы до ног, пропитывая одежду и заставляя меня резко вдохнуть.

Я опускаюсь рядом с ней, сохраняя дистанцию в несколько сантиметров в жалкой попытке уважать её желания.

Я не знаю, как долго мы сидим там под белый шум бегущей воды, из-за которого кажется, что мы живём в нашем собственном холодном водном мире.

Здесь чертовски холодно, но я почти не чувствую этого. Я могу думать только о Табите и о том, что я бы всё отдал, чтобы она позволила мне утешить её прямо сейчас. Чёрт, я бы убил за то, чтобы она поговорила со мной прямо сейчас.

Я всю жизнь думал, что не люблю разговаривать. Оказалось, мне просто нужен был подходящий собеседник.

— Ты должен уйти, — говорит она, и её голос эхом разносится вокруг нас.

— Нет.

Она резко поворачивается ко мне, сверкая глазами и вызывающе вздёргивая подбородок.

— Я сказала, убирайся!

Я встречаюсь с ней взглядом.

— Табита. Ты моя жена. Я тебя не брошу.

При этих словах что-то мелькает на её лице, и вместо ответа она пристально смотрит на меня. Очень пристально. До такой степени, что это начинает нервировать. Я облизываю губы и сглатываю, а затем она со вздохом закрывает глаза и откидывает голову на плитку. Я внимательно наблюдаю за ней, и секунды тянутся бесконечно.

— Я бы хотела, чтобы ты не видел меня такой.

Я хмурюсь.

— Какой?

— В самом худшем состоянии.

Я наклоняю голову в её сторону.

— Тогда дальше будет только хуже, детка. Это сделает момент, когда ты будешь в лучшей форме, чертовски особенным.

Грустная улыбка сменяется очередным сдавленным всхлипом, и я вижу, как из её глаза скатывается слеза, когда она втягивает воздух через приоткрытые губы.

— Рис, что ты делаешь? Я имею в виду, это же… Что ты вообще делаешь?

Я знаю, что она задаёт этот вопрос в более широком смысле. Свадьба, неожиданный прилёт к ней, то, что я постоянно думаю о ней, даже когда занимаюсь чем-то другим. И правда в том, что я не знаю. Я не могу это объяснить. Просто так есть.

Но я знаю, что делаю здесь, в ледяной душевой кабине с ней.

— Изо всех сил стараюсь не прикасаться к тебе, Тэбби.

Она всхлипывает, закрывая глаза рукой, как будто этот дополнительный слой поможет ей спрятаться от меня.

Я ожидаю, что она снова попросит меня уйти, но она без лишних слов забирается ко мне на колени, обнимает меня за шею и кладёт голову мне на плечо.

Затем она начинает всхлипывать.

И я обнимаю её.