Рис: С утра надо сказать Майло.

Тэбби: Какой романтичное сообщение на ночь от моего жениха.

Рис: Я серьёзно.

Тэбби: Я тоже.

Рис: Ты купила мне кошку. Романтика в этом доме мертва.

Тэбби: Или, может, ты просто не понимаешь мой язык любви?

Рис: Это язык мелких пакостей?

Тэбби: «Мелкие пакости — мой язык любви». Я бы носила такую футболку!

Рис: Хватит уходить от ответа.

Тэбби: Ладно. Может, нам не стоит ему говорить? Врать трёхлетке кажется ужасным. Быть несведущим звучит очень расслабляюще.

Рис: Табита, он будет с нами. На свадьбе. На людях. Он услышит, как люди говорят. Он маленький, но не глупый.

Тэбби: Окей. Но одна я ему не говорю.

Рис: Сделаем это вместе.

•••

— Я не успею вернуться к шоу в понедельник.

Энтони стонет.

— Какого чёрта, Райс. Мы же только отписали твоё возвращение. У тебя же середине фьюда. — Я кривлюсь, всё ещё прижимая телефон к уху. Я был готов к тому, что это воспримут в штыки. Энтони всегда был самодовольным козлом, но из-за моей популярности меня это щадило.

— Я знаю. И это ещё не самое худшее.

— О, отлично, — саркастически отвечает он. Энтони — бизнесмен до мозга костей. Главное для него — прибыль и рейтинги. Психическое и физическое состояние его рестлеров волнует его уже потом.

А то, что я провожу слишком много времени вне ринга, плохо для его бизнеса. Особенно после моих периодических возвращений с постоянными проблемами с коленом. С теми самыми проблемами, которые я наконец-то получил разрешение исправить хирургическим путём, вместо того чтобы продолжать гробить себя дальше.

— Что там у тебя самое худшее? — спрашивает он.

— Мне потребуется пара недель.

— Ты что, блять, прикалываешься? — Его неверие и раздражение сплетаются воедино.

— Неа. Прости, — бормочу я, оглядывая задний двор Табиты с шезлонга, на котором устроился.

Мне действительно неловко. Как и с моими возвращениями, в последнее время я был непостоянным сотрудником. Но то, что я здесь, — важнее.

— Вообще-то я женюсь, — говорю я.

Это повергает старшего мужчину в молчание на несколько мгновений.

— Женишься?

— Ага.

— Но когда я ищу в словаре слово «холостяк», там твоё фото.

— Ха-ха, — саркастически растягиваю я. — Я не настолько плох. Я просто... ценю своё одиночество.

— Ты прав. Наверное, оно должно быть под словом «монах».

Я ворчу, но не отвечаю.

— Чёрт. Ты ведь не шутишь, да?

— Нет.

— Что ж... — он замолкает, и я слышу, как он поскрёбывает пальцами бороду. — Поздравляю. Здорово, что ты нашёл кого-то, кто не противоречит твоему одиночеству, даже если это сейчас подставляет меня. Я рад за тебя.

Ох. Да уж, она точно «противоречит», но по какой-то непостижимой причине это меня вообще не беспокоит.

Вот что ново.

— Спасибо.

— Может, медовый месяц можно перенести? Я мог бы выделить тебе отпуск после следующего платного шоу.

— Нет.

— И это всё, что я от тебя получу, да?

Я провожу ладонью по затылку, чувствуя укол вины за то, что подвожу коллег. Подвожу Энтони. Они не заслуживают этого. Я знаю, что это значит — переделывать матчи и переписывать сюжеты. Недовольное ворчание обеспечено. И хотя я хороший коллега и надёжный рестлер, вряд ли кто-то назовёт меня душой компании.

Они делают мне одолжения из уважения и потому что я нужен, а не потому, что им нравится под меня подстраиваться.

Его тяжёлый вздох полон разочарования.

— Я посоветуюсь с сценаристами. Возможно, тебе придётся снять несколько промо в образе, чтобы всё продолжало двигаться вперёд. Костюм под рукой есть?

— Ага, я повсюду таскаю с собой маску и тактические штаны.

Он снова вздыхает.

— Пощади меня, Дюприс. Я пришлю тебе комплект. Изумрудное озеро?

— Нет. Я в Роуз-Хилл.

— Говнозадрыщенск. Понял. Скинь адрес. Я не найду это место на карте, даже если очень постараюсь.

— Спасибо, — ворчу я, не в восторге от того, что приходится просить его ещё и об этом.

— Не благодари пока. Ты у меня в долгу. И какой бы сюжет мы ни придумали, ты его отработаешь. Без нытья и стонов. Ты вернёшься сюда, опустишь голову и возьмёшься за работу.

Я стискиваю зубы. Он знает, что я привередлив к тому, что они вытворяют с моим персонажем, но сейчас я не в позиции, чтобы торговаться.

— Ага.

— Хорошо.

На этом он кладёт трубку, а я остаюсь сидеть на солнце, уставившись в экран телефона и чувствуя себя более потерявшим контроль, чем за много-много лет.

•••

Когда я возвращаюсь внутрь, то застаю Табиту за кухонным столом с Майло. Тот сосредоточенно раскрашивает, а она полностью поглощена, глаза прикованы к нему. Иногда я замечаю её такой — зависшей и внимательно разглядывающей отдельные его черты. То уши, то губы.

Списываю это на усталость.

Она вздрагивает, когда террасная дверь защёлкивается за мной, но Майло поднимает глаза и дарит мне такую искреннюю улыбку, что я не могу не улыбнуться ему в ответ.

Затем мой взгляд падает на его рисунок, и моя улыбка меркнет.

Он покрыл бумагу своими самыми впечатляющими рисунками кошек. Что, собственно, означает, что страницу заполонило множество деформированных котов.

— Здорово получается, приятель.

— Рисую Клеокатру, — говорит он с довольным причмокиванием.

— Она выглядит... — я бросаю взгляд на Табиту, которая уже смотрит на меня с вызовом, словно призывая оскорбить его кошку, —...суперкруто. Мне нравится.

Табита снова расслабляется в кресле, скрестив руки под грудью и с самодовольной улыбкой на лице. Она выглядит — как бы это сказать — как кошка, съевшая канарейку. Я сажусь и по блеску в её глазах понимаю, что ей нравится наблюдать за моими мучениями.

И всё же во всей этой картине есть что-то уютное: мы все сидим за столом вместе. Мы были как корабли в ночи, делали что нужно, но всеми силами избегали друг друга. Но сейчас, сидя здесь с ними, я понимаю, что мне нравится эта простота. Даже если всё неидеально, здесь есть ощущение близости, которого мне всегда не хватало.

С этой мыслью Клеокатра ни с того ни с сего запрыгивает ко мне на колени. Она издаёт этот свой мурлыкающе-мяукающий звук, который некоторые наверняка сочли бы милым. Я же? Я вздрагиваю и поднимаю руки, словно в меня швырнули сибирскую язву.

Губы Табиты сжимаются, а голова наклоняется. Ещё одна безмолвная угроза.

— Она тебя любит. — Майло кивает, украдкой взглядывая на меня и выглядя крайне довольным тем, что его кошка и я, по его мнению, подружились. — Погладь её. Она мягкая.

Дело не в том, что я правда ненавижу кошек. Просто у меня никогда не было питомцев. Не было ни времени, ни места, ни желания. Лишние хлопоты, лишняя ответственность. А если честно, их короткая продолжительность жизни кажется гарантированной и ненужной душевной болью.

Моя рука приближается, и рыжая кошка утыкается в неё мордой, мгновенно начиная урчать громкое мурлыканье.

— Оу, посмотри, Майло. Как мило. Рис тоже любит Клео. — Ухмылка Табиты выражает чуть больше удовольствия, чем следует.

Моя невеста сильно рискует с этой выходкой.

Я сверлю её взглядом.

Она слащаво улыбается.

Затем она едва заметно кивает мне подбородком. Я знаю, на что она намекает, и, как бы мне ни не хотелось иметь этот разговор, я понимаю, что его нужно провести.

Я киваю и вижу, как её язык скользит по губам, будто она тоже нервничает.

— Кстати о любви, Майло.

Он резко поднимает голову, и в его детских голубых глазах мелькает подозрение.

— Что-то не так?

У меня сжимается грудь от жалости к нему, и я прокашливаюсь, чтобы заглушить тихий стон, вырвавшийся из горла. Это чувство мне слишком хорошо знакомо. Ожидание, что любая новость — это плохая новость, потому что в последнее время их было чуть больше, чем нужно.

— Ничего, ничего страшного. — Табита трет ему спинку. — Верно, Рис?

— Ага. Нет. Вообще-то, дружище, у нас... — И снова я ловлю себя на том, что смотрю на его тётю в поисках нужных слов.

Есть кое-что, что нужно сказать?

Сделать объявление?

Ничто не может передать то, что я чувствую по поводу этой ситуации.

—...хорошие новости.

Я не пропускаю лёгкий насмешливый взгляд Табиты, приподнявшую одну бровь.

Хорошие новости.

Я оправдываю себя тем, что для Майло это хорошие новости, потому что это лучший исход для него.

Розовые губки Майло растягиваются в улыбке в мою сторону в ожидании продолжения, поэтому я поворачиваюсь к нему, уделяя всё своё внимание, одной рукой опираясь на спинку его стула для поддержки.

— Твоя тётя Тэбби и я... ну... мы... мы поженимся. — Мой голос звучит напряжённо, а Табита выглядит так, будто только что вытащила шаткий брусок в Дженге.

Брови Мило на мгновение сходятся, словно он обдумывает запутанную задачу.

— Как мама и папа?

Табита резко вдыхает, быстро отводя взгляд, и снова принимается водить рукой по его спине. Я сглатываю ком в горле, чувствуя себя с Майло удивительно родственными душами.

— Ага, вроде того.

— Мы будем все вместе?

Взгляд Табиты ловит мой, и я на мгновение теряюсь в её глазах. Она непроницаема, если не считать лёгкого кивка, который она мне даёт.

Вместе с Табитой. Это опасное чувство, которое становится всё привлекательнее с каждой минутой, проведённой рядом с ней.

— Кроме тех случаев, когда я уезжаю на работу. Но я обещаю, что буду приезжать в перерывах.

Я чувствую, как Табита смотрит на меня. Чувствую, как в меня сбоку бьют её безмолвные вопросы. Она хочет знать больше — заслуживает знать больше — но мне всё ещё трудно избавиться от ощущения, что мне нужно скрываться.

От этой привычки трудно избавиться. Но в последнее время я всё больше беспокоюсь о том, что моё пребывание на публике может означать для неё и Майло — для их приватности. Последнее, что нужно этим хрупким новым отношениям между нами, — это внимание СМИ и любителей покопаться в интернете, складывающих всё воедино.

Вот почему я сосредотачиваюсь на Майло.

Майло задумчиво поджимает губки, его пухлые пальчики вертят карандаш. Наконец, он поднимает на меня свои большие голубые глаза, потом переводит их на Табиту.

— Я так рад. — Затем он поворачивается и смотрит на кривое кукурузное растение в углу. Его губы медленно расплываются в самой нежной улыбке, прежде чем он наносит сокрушительный удар своим детским голоском и смешным произношением. — Эрика! Тётя Тэбби Кэт и Ри женятся!

У меня наворачиваются слезы, и я киваю, наблюдая, как он возвращается к рисованию, словно не только что разорвал мне сердце самой простой фразой на свете.

Это заставляет меня понять, что я готов на всё ради него.

Даже жениться на женщине, которая не выносит меня.

На той, о которой я не могу перестать думать.