Князь Василий Васильевич Шуйский сидел в приказной избе за широким дубовым столом, изрядно потёртым от времени и бесконечного использования по назначению, и смотрел на стопку бумаг перед собой, не читая их, не видя написанного. Глаза скользили по строчкам, но буквы не складывались в слова, слова не складывались в смыслы. Мысли были заняты другим — куда более важным, чем какие-то там прошения да жалобы.

Окна выходили во двор, где служилые люди сновали туда-сюда в непривычной суете, но всё же повседневные обязанности с людей никто не снимал — кто-то нёс вязанки дров к поварням, согнувшись под тяжестью, кто-то вёл лошадей на водопой, придерживая под уздцы взмыленных коней гонцов, что распространяли весть о смерти регентши по всей стране, кто-то просто стоял группами у стен и говорил об отравлении великой княгини, перебрасываясь негромкими словами.

Обычная дворцовая суета, та самая, что повторялась изо дня в день, из года в год, сегодня, наполнилась снующими повсюду клириками и воющими бабами. В ней чувствовалось напряжение, особое, осязаемое — то самое, что возникает, когда люди знают о смерти, но ещё не знают, что будет дальше, как повернётся колесо, кто окажется наверху, а кто — на плахе.

Василий Васильевич провёл ладонью по бороде — седой, длинной, тщательно ухоженной, такой, какая подобает первому боярину — и позволил себе усмехнуться. Губы дрогнули под усами, морщины у глаз углубились.

Литовская дева мертва.

Елена Васильевна Глинская, дочь выродка-перебежчика, племянница Мамая — вот кем она была на самом деле, несмотря на всю эту показную набожность и заигрывания с церковниками, несмотря на бесконечные службы и щедрые вклады в монастыри. Баба была хитрая, надо отдать ей должное. Сумела обвести вокруг пальца покойного Великого князя, сумела закружить ему голову своей молодостью и красотой, сумела родить наследника — не одного, а двух, для верности, — сумела после смерти мужа удержаться у власти целых пять лет. Хотя при живом муже с терема и не выглядывала. Кто бы ей дал приблизиться к государственным делам? Покойный князь первым не понял бы такого.

Пять долгих лет её терпели на троне Владимирского княжества, а всё из-за того, под кого она легла и перед кем раздвинула свои ноги.

Овчина-Телепнев-Оболенский.

Князь Иван Фёдорович, любовник покойной, красавчик писаный, боярин родовитый, конюшенный государев. Тот, кто стоял за спиной Елены все эти годы и позволял ей играть в княжну. Но это именно он решал всё на Москве — арестовывал неугодных, ссылал непокорных в дальние монастыри и остроги, душил несогласных в застенках, не оставляя следов.

Иван Фёдорович Бельский, дядя государев по матери, человек влиятельный и родовитый — в тюрьму, под надзор. Юрий Иванович родной брат покойного Великого князя, имевший наибольшие права на престол — в каменный мешок, где он сгнил заживо в собственных испражнениях и горе. Андрей Иванович, второй брат покойного князя — также убит в застенках, словно безродный пёс. Семён Фёдорович Бельский — еле успел бежать, после ареста Юрия Ивановича, чьим сторонником и был.

Список был длинным, очень длинным.

И в нём значились имена всех тех, кто посмел возразить Оболенским в союзе с Тучковыми, Телепневыми, Плещеевыми, Подгожиными, Морозовыми, родственниками малолетнего князя по матери, кто посмел напомнить им о духовной грамоте Василия Третьего, кто посмел сказать вслух то, что все знали, но боялись произнести — что она, литовская выскочка, дочь изменника, не имеет права управлять государством, обходя бояр старинных родов, назначенных самим Великим князем в опекуны малолетнего Ивана. Что она — женщина, а женщине не подобает править мужчинами, что негоже представителям старых родов прятаться за юбкой бабы. Что она — иноземка, а иноземке не подобает решать судьбы русской земли.

Но старомосковское нетитулованное боярство крепко взяло расползающуюся власть в свои руки и не желала отдавать её титулованным по древней крови аристократам. Они понимали, что с сильной централизованной властью, их влияние будет выше, чем при правление знатных удельных бояр, что думают в первую очередь о себе. И для придание своему правлению легитимности, они вывесили литовку словно знамя, при малолетнем государе.

Василий Васильевич достал из-под стопки бумаг свёрнутый лист — копию духовной грамоты, сделанную на смертном одре Великого Князя. Он знал её наизусть, каждое слово, каждую букву, но всё равно развернул и ещё раз пробежал глазами по строчкам, написанным дьяками со слов покойного князя.

«…Се азъ, многогрѣшный рабъ Божій Василій, приказываю дѣтей своихъ, Ивана и Юрья, своей княгинѣ Еленѣ. А вы бы, бояре мои и дворяне, и всѣ приказные люди, моей княгинѣ служили и прямили, а дѣтей бы моихъ блюли и берегли до ихъ возраста, какъ мнѣ служили. И живите межъ собой въ любви и въ совѣтѣ, а земли бы нашей въ покоѣ быти, а отъ недруговъ въ береженіи…»

Бояре.

Не церковники с их молитвами и постами. Не митрополит с его благословениями. Не Овчина в объятиях с Еленой. Избранные бояре — столпы государства, древние корни, глубоко уходящие в землю русскую.

Имена были перечислены чётко, без недомолвок: Василий Васильевич Шуйский — первым, на первом месте, — Иван Шуйский, Михаил Семёнович Воронцов, Михаил Юрьевич Захарьин, Михаил Васильевич Тучков-Морозов, Иван Васильевич Ляцкий-Шуйский, Михаил Львович Глинский. И ещё несколько имён из дьяков, тех, кто должен был стоять подле малолетнего государя, защищать его, направлять, пока тот не достигнет совершеннолетия и не возьмёт бразды правления в свои руки.

И кто же в итоге встал подле Ивана, дабы растить его в добрых нравах, в страхе Божьем и почтении к заветам, завещанным отцами и дедами? Кто из тех, кого назначил сам Великий князь Василий на смертном одре своём, кто из тех семерых избранных бояр, чьи имена были вписаны в духовную грамоту чёткой рукой умирающего государя?

Кто осмелился открыто возразить творимому беззаконию, когда принялись раздавать чины и должности направо и налево, не глядя на родословные и заслуги, а смотря лишь на близость к Елене и на верность Телепневу-Овчине? Кто поднял голос в защиту древних прав боярских родов?

Те, кто попытался, кто вознёс было свой голос против самовластия — уж давно сидят в тюрьмах тёмных и сырых или в монастырских кельях, куда их насильственно остригли под видом духовного спасения. Или в бегах.

А те, кто остался в Москве, молчали, потому что боялись разделить участь первых, боялись, что придёт ночью стража и уведёт в застенок, откуда выносят только ногами вперёд.

Василий Васильевич аккуратно свернул грамоту, по старым сгибам, и спрятал её обратно под стопку бумаг, где она всегда и лежала, напоминая о том, что было обещано и что было нарушено.

Но страх — штука временная, ненадёжная. Он держит людей крепко, пока жив тот, кто его внушает, кто стоит за ним с силой и властью. А Елена мертва, сгнила от яда. И страх, который её фигура внушала своими расправами и арестами, умер вместе с ней, развеялся, как дым от свечи.

Князь встал, прошёлся по избе медленными тяжёлыми шагами. Шаги глухие, половицы скрипели под сапогами — старые, рассохшиеся, помнящие ещё деда малолетнего правителя — Ивана Грозного. Окно было приоткрыто, и оттуда тянуло прохладой — апрельской, сырой, с привкусом талого снега, той, что ещё помнила зиму и морозы, но уже чувствовала весну и тепло.

Во дворе кто-то засмеялся — звук резкий, громкий, неуместный на фоне траурной тишины Кремля, где полагалось скорбеть и молиться. Но смех был настоящим, искренним, идущим из груди, и это говорило о многом, очень о многом. Люди не притворялись скорбящими, не изображали горе. Они не любили покойную, не почитали. Терпели — да, потому что приходилось. Боялись — да, потому что она была жестока и мстительна. Но не любили, не уважали, не жалели.

И не будут защищать тех, кто возвысился за её спиной, кто взял власть и богатство в свои руки.

Василий Васильевич вернулся к столу, сел, налил себе воды из глиняного кувшина. Выпил залпом, словно не постная водица была в кувшине, а хмельное.

Пока двор хоронит Елену, справляет поминки и панихиды, пока церковники служат заупокойные службы и читают псалтырь, пока бояре шепчутся в углах и переглядываются, не решаясь говорить вслух — вот тогда и нужно действовать, быстро и решительно. Пока никто не успел прийти в себя от неожиданности, пока никто не успел сплотиться и договориться, пока все растеряны, напуганы и не знают, что будет дальше, кто возьмёт власть, к кому примкнуть.

Он постучал пальцами об стол.

И начал выстраивать последовательность действий в голове, шаг за шагом, как строят крепость — камень к камню.

Первое — Владимир Андреевич Старицкий.

Сын покойного Андрея Ивановича, брата Великого князя Василия, удельный князь. Его нужно освободить из под опеки немедленно, не откладывая ни на день. Елена с Овчиной посадили его отца и мать в тюрьму три года назад по ложному обвинению в измене, в заговоре, в попытке захвата престола — всё было выдумано, все свидетели куплены или запуганы. Но теперь, когда литвинки нет, а Овчина доживает последние дни, обвинение рассыплется само собой, как гнилое дерево. Мальчик — фигура важная, ключевая. Его освобождение покажет всем, и боярам, и дворянам, и простому люду, что старый порядок восстанавливается, что бояре возвращают своё законное место у трона.

Можно освободить и его мать, та будет знать кому обязана такой милости и правильно воспитает сына.

Второе — арест Овчины-Телепнева-Оболенского.

Это нужно сделать быстро, решительно, без предупреждения и проволочек. Схватить его в его же доме, лучше всего этой ночью или ранним утром, когда он ещё спит, связать крепко, чтобы не вырвался, отвезти прямиком в каменный мешок, такой же в какой он сам отправил стольких людей.

Третье — Челяднина Аграфена Фёдоровна.

С ней нужно действовать осторожнее, тоньше, без смертоубийства и ареста. Она баба умная, хитрая, опытная, имеет влияние на княжича. Прямой арест мамки государевой вызовет вопросы у самого Ивана, породит слухи, создаст волнения. Лучше обрить её в монахини, не привлекая внимания, а Ивану сказать, что она сама так решила после смерти Елены.

Потом можно будет заменить младших нянек и прислужниц на своих людей, проверенных и верных, ограничить её доступ к государю под разными предлогами, назначить новых воспитателей из числа бояр, которые будут учить мальца тому, что нужно. С её уходом, разорвётся единственная прочная нить, которая до сих пор связывает между собой Оболенских и Челядниных, делая их общей силой, общей угрозой. А поодиночке, разобщённые, лишённые связи и взаимной поддержки, они уже не будут представлять той опасности, которую представляют сейчас, объединённые родством и общими интересами.

Четвёртое — митрополит Даниил.

Тут придётся набраться терпения, потому что спешка только испортит дело. Церковь — не Боярская дума, там нельзя просто проголосовать большинством голосов и снять неугодного с должности. Нужен повод серьёзный, церковный. Нужны обвинения весомые — в чём? Ересь какая-нибудь, отступление от догматов? Симония, торговля церковными должностями? Прелюбодеяние? У попов всегда можно найти грехи плотские… Что-нибудь придумается, обязательно придумается, было бы желание. Главное — заручиться поддержкой епископов, тех, кто недоволен Даниилом, кто считает, что митрополит слишком долго сидит на своём месте, слишком много себе позволяет, слишком близко сошёлся со светской властью.

Пятое — Михаил Васильевич Тучков-Морозов.

Слишком много он взял на себя власти, этот выскочка, пусть и из знатного московского рода. Всё одно — не по ранжиру ему, управлять всеми государевыми доходами, казной государевой, распоряжаться деньгами и землями, словно сам великий князь. Несмотря на то, что именно он является местоблюстителем малолетнего Ивана, без Овчины-Телепнева-Оболенского, без его поддержки и защиты — он никто. Так что, с Михаилом Васильевичем можно будет вообще не церемониться. Убрать его можно будет в самое ближайшее время — отправить в какую-нибудь дальнюю землю управлять имением, а то и вовсе обвинить в растрате государевых средств, в злоупотреблениях, в чём-нибудь таком, что позволит лишить его должности, конфисковать имущество и отправить в ссылку или в монастырь.

Хотя Большим двором и заведовал князь Кубенский, Иван Иванович, но был он таким же представителем древнего рода, что и Шуйские, а потому смог лишь сохранить свой чин, но с приставленным к нему Тучковым. Для Кубенских, старых Ярославских князей, это было сродни оскорблению, поэтому они охотно поддержат Шуйских в любых начинаниях.

И шестое — самое главное, самое важное.

Государь.

Иван Васильевич.

Мальчик семи лет, тощий, бледный, который только что потерял мать, единственную защиту, единственную опору. Мальчик, который сейчас на коленях молится в своей часовне и не понимает, что власть, которую держала его мать, сейчас уходит от него, перетекает к тем, кто стоит рядом с ним, кто окружает его, кто контролирует каждый его шаг.

Этого мальчика нужно окружить — плотно, со всех сторон. Окружить показной заботой, мнимой защитой, своими людьми, верными и проверенными, которые будут контролировать каждый его шаг и слово, каждую его мысль, каждое желание. Нужно сделать так, чтобы он ни о чём не думал, кроме молитв да детских забав — охоты, соколиной потехи, игр с боярскими детьми. Нужно сделать так, чтобы он не интересовался делами государства, не задавал неудобных вопросов, не принимал никаких решений самостоятельно, без одобрения бояр.

Ивана Юрьевича Шигону-Поджогина, разумеется, тоже придётся со временем убрать. Но не та это была фигура, чтобы действовать незамедлительно и резко, поднимая лишний шум вокруг государевой опочивальни. Но он был дядькой, воспитателем, одним из тех, кто имел постоянный доступ к юному Ивану, а значит, представлял собой помеху, которую следовало устранить. Его судьба, по большому счёту, была предрешена в тот самый момент, когда покойная государыня назначила его на эту должность, приблизив к своему сыну. Он был слишком близок к мальчику, слишком много видел и слышал, и кто знает, какие речи он мог повести с государём, оставшись с ним наедине. Нет, спешить не стоило. Повод найдётся сам собой — неосторожное слово, мнимая провинность, жалоба от мамки, и вот уже верного слугу мальчика отправляют с почётом на покой в дальнее имение, а его место занимает человек надёжный и проверенный.

Нужно сделать так, чтобы Иван был Великим князем только по имени и по крови, а реальная власть, настоящая, принадлежала боярам, как и было завещано.

Принадлежала ему, Василию Васильевичу Шуйскому, первому среди равных.

Князь встал из-за стола, подошёл к окну медленными шагами. Во дворе служилые люди всё ещё толпились группами у стен, у колодца. Он узнавал лица даже издалека — дворяне московские, дети боярские, те, кто служил ему верой и правдой все эти годы унижений, те, кто ждал момента, когда можно будет взять реванш за годы молчания и терпения при Елене и её любовнике.

Они пойдут за ним без колебаний.

Потому что он — первый боярин Государевой думы, старший по роду и по положению. Потому что его род Шуйских древнее Глинских в десять раз, да и подревнее Калитичей. Потому что он был назван в духовной грамоте покойного князя первым среди опекунов, не случайно, а по праву. Потому что он помнит, как покойный Великий князь Василий, уже на смертном одре, бледный и слабый, схватил его за рукав и говорил хриплым голосом: «Береги мальца, Василий. Береги его и брата его, пока не возмужают. Не дай боярам разодрать государство на куски, не дай церковникам захватить власть светскую. Ты — голова всем. Ты — первый. На тебе ответственность перед Богом и людьми.»

И он, Василий Васильевич, выполнит наказ покойного князя, слово в слово. Даже если не все слова покойного он помнит в точности.

Но сначала нужно убрать с дороги тех, кто встанет на пути, кто помешает, кто попытается сохранить старые порядки.

Князь вернулся к столу тяжёлой походкой, достал из ларца чистый лист хорошей бумаги, обмакнул гусиное перо в чернильницу.

И начал писать размашистым почерком, которым писал всегда — уверенным, чётким.

Василий Васильевич писал быстро, уверенно, без помарок и исправлений. Рука не дрожала и буквы ложились ровно, чётко, одна к одной. Он знал, что делает, каждое слово было выверено. Он готовился к этому моменту пять долгих лет. Пять лет молчания и терпения, пять лет унижений и ожидания, пять лет, когда приходилось кланяться литовской выскочке и её любовнику.

И вот час пришёл наконец.

Он запечатал письма одно за другим своей печатью — княжеской, родовой, тяжёлой, вышел из избы во двор. Во дворе было шумно — служилые люди негромко переговаривались, кто-то смеялся у конюшни, кто-то ругался, споря о чём-то своём. Князь кликнул к себе гонца — молодого парня, быстрого на ногу, проверенного в деле, из верных.

— Разнеси эти письма немедленно, — сказал он, протягивая запечатанные свитки.

Гонец молча кивнул, не говоря ни слова, взял письма, взглянув на адресаты, торопливо сунул их за пазуху и побежал к воротам — быстрой, ровной рысцой, не оглядываясь.

Василий Васильевич проводил его взглядом, пока тот не скрылся за углом терема и лишь тогда повернулся и медленно пошёл через двор к своему дому — не спеша, размеренно, тяжело, как и подобает первому боярину Владимирского княжества. Шаги его были неторопливы, осанка прямая, непреклонная.

Всё идёт по плану, который вызревал долгих пять лет. Пять лет ожидания — и вот наконец всё началось. Каждый шаг рассчитан заранее, каждый камень точно выложен, один за другим.

Елена мертва — первый камень упал, и упал тихо, без лишнего шума.

Овчина будет схвачен сегодня ночью — второй камень. Любовник литовской выскочки, её верный пёс, её опора и защита, падёт первым из живых, и падёт жестоко.

Челяднина, будет пострижена в монахини, отстранена от мальчика, отодвинута в сторону, лишена влияния, а вместе с ней и ведьма Якшич потеряет свои позиции рядом с мальцом— третий камень.

Даниил, митрополит, будет смещён через месяц-другой, когда придёт черёд — четвёртый камень.

Тучкова лишим всего и отправим в глушь, доживать свои дни в дали от трона — пятый камень.

А мальчик, Иван Васильевич, будет окружён теми, кто выполнит наказ покойного князя Василия. Будет окружён боярами законными, опекунами по духовной грамоте, людьми родовитыми, настоящими. Будет окружён им, Василием Васильевичем Шуйским, и теми, кого он сам выберет — верными, своими.

Прозвище у него было с молодости — Немой. Дали ему это прозвище не за глухоту и не за слабость, а за то, что говорил он мало — только тогда, когда было что сказать, и только по делу. За то, что слушал много, терпеливо и внимательно, запоминая каждое слово, каждую оговорку, каждый вздох. За то, что долго думал, взвешивал каждый шаг на невидимых весах, но действовал быстро и решительно, когда приходило время действовать.

И вот сейчас пришло время. Наконец пришло.

Он едва заметно усмехнулся — морщины углубились на тяжёлом, властном лице, залегли глубже вокруг рта и глаз.

Пора было готовиться к похоронам и вытаскивать мальчишку на люди, иначе народ может неправильно понять его отсутствие. Литовская дева мертва, сгнила, готовится уйти в землю.

Да будет воля Божья.

И воля бояр.