Тишина была абсолютной, всеобъемлющей, такой плотной, что казалось — её можно потрогать руками, зачерпнуть пригоршней и ощутить её тяжесть. Впервые за — сколько там было? — десятки, сотни, тысячи жизней, я не слышал ничего, кроме едва различимого свиста собственного дыхания. Ни единого отголоска, ни малейшего эха чужих мыслей, что прежде назойливым, неумолкающим роем лезли в сознание, нарушая его границы, стирая саму суть моего «я». Не было чужих воспоминаний, которые веками наслаивались друг на друга, точно мокрые пергаменты, путались, сплетались в невообразимый, гордиев узел боли, радости и отчаяния. Не было этого бесконечного, неостановимого потока чужого опыта, заливавшего меня, как ледяная вода заливает пробитый трюм тонущего корабля, медленно, неотвратимо и неумолимо опускающегося в бездну, где давление способно расплющить сталь.

Теперь не было ничего. Пустота. Блаженная, стерильная, спасительная пустота. Я существовал. Просто существовал, здесь и сейчас. Одна личность, одно тело, одно сознание. Никаких посторонних голосов в голове, никаких неконтролируемых наплывов чужих эмоций — ни внезапной эйфории солдата, идущего в самоубийственную атаку, ни ледяного ужаса ведьмы, которую тащил на костёр. Никакого раздвоения, растроения, расщепления сознания на миллионы враждующих осколков, каждый из которых считал себя целым.

Сознание, точно перегретая до тягучего, смолянистого состояния субстанция, с неимоверным, рвущим жилы усилием вползало обратно в тесную, унизительную темницу черепной коробки. Оно отчаянно цеплялось за безвременье, за ту абсолютную, невыразимую пустоту, не желая вновь проваливаться в эту узкую клетку из плоти и костей. Последние мгновения — или то были эпохи? — всё ещё отдавались в затылке оглушающим, вибрирующим эхом.

Там, в первозданном ничто, из которого меня так бесцеремонно выдернули, на меня взирало нечто. Колоссальное, многоглазое, но при этом абсолютно безликое, не имеющее ни формы, ни контуров. Оно было соткано из самой ткани пространства-времени, и его ледяное, вселенское равнодушие было страшнее любой самой изощренной ненависти, любой самой праведной ярости. Оно не судило, не наказывало, даже не проявляло праздного любопытства — оно просто наблюдало, с тем отстраненным, брезгливым вниманием, с каким ученый-энтомолог наблюдает за копошением муравьев в муравейнике, который он собирается залить кипятком для чистоты эксперимента.

За долю секунды, которая для меня растянулась в пытку длиной в вечность, перед моим внутренним взором пронеслись тысячи жизней и миллионы судеб. Я не был их участником, нет. Я был единственным зрителем в бесконечном, не имеющем ни начала, ни конца кинотеатре человечества, намертво прикованным к креслу. Я ощутил на губах соленый, горьковатый привкус пота, смешавшегося с едкой каменной пылью, когда египетский каменотес мозолистыми, растрескавшимися пальцами вытирал лицо под палящим солнцем Гизы. Я чувствовал, как вибрация от крупнокалиберных пулеметов сотрясает фюзеляж, когда пилот штурмовика «Штука» до упора вжимал в пол педаль и сжимал гашетку, глядя, как огненные змеи трассеров вгрызаются в сочную зелень зарослей где-то под Белгородом.

Я задыхался от сухих, разрывающих грудь рыданий вместе с матерью, склонившейся над пустой колыбелью в зачумленном средневековом Париже, и смрад болезни, смерти, нечистот и отчаяния стоял в моем собственном горле. Я познал спокойную ярость римского легионера в Тевтобургском лесу, ощущая, как его короткий гладиус с хрустом входит в тело германца. Я разделял холодный, стерильный восторг инженера в накрахмаленном белом халате, разглядывающего под электронным микроскопом безупречную, почти божественную геометрию кремниевой пластины, где целый рукотворный мир умещался на кончике иглы.

Неисчислимый, необъятный массив данных: миллионы запахов, от тончайшего аромата цветущей сакуры, который вдыхал дайме рядом с молодой гейшей перед встречей с сёгуном, до густой вони скотобойни в Чикаго начала двадцатого века; калейдоскоп тактильных ощущений, от обжигающего прикосновения к раскаленному металлу в кузнице до прохладной нежности шелка на коже китайского учёного; грохот тригонометрических формул, воздушных балетных па, сухих строк боевых уставов и вычурных рецептов давно забытых блюд. Всё это рухнуло в мой новообретенный разум мертвым, неподъемным грузом, гигантской библиотекой без каталога и системы, где любой том мог оказаться как бесценным знанием, так и смертоносным, сводящим с ума ядом.

И вот, занавес рухнул. Кино закончилось. Тишина. Не простое отсутствие звука, а его материальное, давящее, почти осязаемое присутствие, заполняющее собой всё пространство. И в этой ватной, непроницаемой тишине вдруг, словно росток, пробивающийся сквозь асфальт, проклюнулся странный, размеренный, настойчивый стук.

Тук-тук. Тук-тук.

Он не шел снаружи. Он рождался где-то глубоко внутри меня. Этот звук был мой. Безошибочно мой. Это колотилось мое новое, живое, испуганное сердце. Моё собственное, единственное, уязвимое сердце.

Я открыл глаза.

Света не было. На лицо давил мрак, плотный, тяжелый, бархатистый, отчетливо пахнущий вековой пылью, расплавленным воском и чем-то сладковатым, приторным, похожим на ладан из давно нечищеной кадильницы. Я лежал на спине, и тело мое тонуло в чем-то периноподобном, мягком до неприличия. Я ощутил свои руки раньше, чем смог бы их увидеть, и это было странное, отчужденное чувство. Маленькие. Невесомые, будто птичьи косточки. Пальцы тонкие, как сухие лучинки, с неровно обломанными ногтями. Абсолютно чужие. Я пошевелил ими, и дорогой, плотный шелк наволочки отозвался сухим, недовольным скрипом. Это было первое осмысленное, волевое движение.

Я осторожно, будто опасаясь потревожить спящего в комнате зверя, поднял руку. Пальцы наткнулись на преграду прямо у края кровати. Ткань. Тяжелая, жесткая камка, расшитая так густо, что под подушечками пальцев слепой узор ощущался как рельефная карта неведомых земель. Балдахин. Я нащупал его край, ухватился за тяжелую, пахнущую нафталином и травами складку и медленно, с усилием, которое заставило напрячься все мышцы хрупкого тела, отодвинул занавесь в сторону.

В глаза ударил свет. Тусклый, желтый, дрожащий, живой.

Я не стал вскакивать. Спешка — удел смертных, не помнящих своих прошлых ошибок и потому обреченных их повторять. Вместо этого я начал медленную, плановую рекогносцировку своего нового мира, ограниченного четырьмя стенами этой позолоченной темницы. Кровать, на которой я очнулся, была исполинской по меркам моего нынешнего тела. Настоящее поле битвы для блох и придворных интриг, застеленное тонкими голландскими простынями, холодными и пахнущими речной водой.

Пять, нет, шесть подушек разного размера, от огромных, в которые можно было провалиться с головой, до маленьких, упругих, туго набитых «думок» под спину. Все они, судя по тому, как они пружинили и дышали под моей ладонью, были набиты отборным лебяжьим пухом. Четыре резных столба из черненого дуба, вздымавшиеся к потолку, были украшены искусной резьбой — переплетенными телами грифонов, львов и единорогов, терзающих друг друга в вечной, молчаливой битве.

Одеяло, которое я сбросил с себя и оно грузно шлепнулось на пол, оказалось одновременно произведением искусства и памятником жестокости. Сверху — толстый атлас цвета запекшейся крови, холодный и скользкий на ощупь. Подкладка — теплый, живой соболий мех, ласкающий кожу так, словно десятки пушных зверьков продолжали жить в нем, даря свое последнее тепло. В комнате было зябко, веяло холодом от камня, и этот меховой кокон казался единственным островком спасительного уюта в каменном море.

Я сел, свесив ноги. Тонкие, болезненно-белые, с синевой проступающих вен, облаченные в просторные льняные порты, они едва доставали до пола. Ступни коснулись ковра. Ворс был мягким, но плотным и чуть колким. Персидский, старый, с выцветшими от времени и сотен ног узорами, но все еще хранящий в своей глубине тепло и пыль веков.

Помещение было небольшим, с низким, сводчатым потолком, что делало его похожим одновременно на монашескую келью и на шкатулку с драгоценностями. Потолок покрывала искусная, тончайшая роспись: причудливое, хаотичное переплетение виноградных лоз, среди которых прятались сказочные птицы Сирины с печальными женскими лицами и обнаженной грудью. Их написанные темперой глаза, казалось, были полны настоящих слез, и они будто бы оплакивали мою новую тюрьму.

Стены не знали штукатурки. Верхнюю их часть покрывала сложнейшая резьба по дереву и камню, имитирующая античные фризы, но выполненная с той суровой, несколько варварской дотошностью, что безошибочно выдавала руку московских мастеров конца пятнадцатого века. Там были сцены охоты, битв, библейские сюжеты, перемешанные без всякой логики. Нижняя часть стен была обтянута дорогим фламандским сукном темно-зеленого, почти болотного цвета — «шпалерами», как их тут называли. Ткань крепилась к скрытым в стене деревянным брусьям золочеными гвоздями с широкими, выпуклыми шляпками, похожими на застывшие капли расплавленного солнца.

В углу, по правую руку от меня, темнел «красный угол». Огромный, до самого потолка, киот из мореного дуба, лоснящийся от бесчисленных слоев олифы и воска, нанесенных за долгие годы. Десятки икон в тяжелых серебряных окладах, украшенных тусклым речным жемчугом и мутными, плохо ограненными самоцветами, смотрели на меня из своих деревянных темниц. Их темные, почти черные лики, написанные на пропитанных левкасом досках, казалось, источали не благодать, а немой, вечный укор. Перед ними, в серебряной чаше на трех тонких цепях, теплилась лампада. Масло в ней почти выгорело, и фитилек уже коптил, потрескивая и распространяя по комнате тяжелый, приторный запах, от которого неприятно слезились глаза.

Две двери. Первая, слева, была почти незаметна, низкая и узкая, скрытая за тяжелой портьерой из того же зеленого сукна, что и на стенах. Я знал, просто знал это, с той же абсолютной уверенностью, с какой знал таблицу умножения или устройство двигателя внутреннего сгорания: там молельня. Личная часовня. Место, где обитатель этих хором оставался наедине с тем, кого боялся гораздо больше, чем ядов и кинжалов своих вероломных придворных. Вторая дверь — в центре противоположной стены. Массивная, из двух слоев дубовых досок, окованная крест-накрест полосами кованого железа. Она была заперта изнутри на тяжелый железный засов, толщиной в мою новую детскую руку. За ней — мир. Враждебный, незнакомый, жестокий мир, в котором мне теперь предстояло выживать.

Я подошел к стене, на которой среди причудливых резных узоров висело зеркало. Это был не современный стеклянный лист с серебряной амальгамой. Это был отполированный до невероятного, хотя и тусклого, блеска диск из червонного серебра в массивной раме из потемневшей от времени слоновой кости. Отражение в нем было живым, плывущим, искаженным и нечетким, как лицо утопленника, глядящего со дна мутной реки. Приходилось мне видеть и такие лица в своих снах, да. В тех кошмарах, что стали неотъемлемой частью меня.

Из сумеречной глубины металла на меня смотрел ребенок. Бледное, осунувшееся лицо с нездоровой, восковой прозрачностью кожи. Огромные, слишком серьезные для этого нежного возраста глаза — сейчас они казались темными озерами, на дне которых утонула вся скорбь и вся память человечества. Высокий, чистый лоб, на который падали спутанные пряди огненно-рыжих волос, слипшиеся от пота. Лет восемь. Может быть, девять. Не больше.

— Иван, — прошептал я. Губы оказались сухими, потрескавшимися, непослушными. Голос прозвучал тонко и ломко, как треснувший серебряный колокольчик. — Иван Васильевич.

Имя легло на язык тяжелым, свинцовым грузом. В голове, словно на экране невидимого компьютера, всплыл сухой, лишенный всяких эмоций файл данных. Великий князь Владимирский и всея Руси, Иван IV Васильевич. Рожден в 1530-м. Сейчас же шло лето 7046-е от Сотворения мира. Месяц брезозол, он же апрель. Месяц я бы определил и без помощи памяти мальчика. Холод, идущий от каменных стен, уже не был зимним, мертвым и всепроникающим. В нем явственно чувствовалась влага, та особая промозглая сырость, которая бывает только при вскрытии рек. Зима еще огрызалась по ночам ледяными заморозками, но хребет ей уже сломали.

Если я — Иван, и мне около восьми лет, значит, сейчас самый страшный, переломный момент. Мать. Великая княгиня Елена Глинская. Воспоминания этого тела были туманными, фрагментарными, полными детских страхов и неясных, размытых образов. Но мой внутренний архив был безжалостно точен. Третьего апреля 1538 года она умерла. Внезапно и мучительно. Отравлена. Сегодня — уже третье, значит её можно не учитывать в своих планах. Она уже либо мертва и лежит где-то в соседних покоях, ожидая отпевания, либо получила смертельную дозу отравления, что равнозначно смерти, ибо средств спасения нету.

Что там шло дальше, после ее смерти? Память, безжалостная, словно скальпель хирурга, вскрыла следующий пласт времен. Ну да. Боярская вольница. Эпоха бесчинств и грабежа, которую потомки стыдливо назовут «боярским правлением». Смерть матери спустила с цепи свору алчных псов, до этого лишь рычавших в тени трона. Теперь преград не было. Начинался новый, еще более ожесточенный виток противостояния моих «опекунов», которые пеклись не о благе государства и не о моем воспитании, а лишь о том, как бы поглубже запустить когтистые лапы в казну и отпихнуть соперника от кормушки.

Шуйские. Бельские. Глиняные колоссы на глиняных ногах, вцепившиеся в трон мертвой хваткой, после того, как скинули мать и тех кто стоял за её спиной. А я — их единственное препятствие и одновременно единственный источник легитимности. Маленькая, беспомощная фигурка, которую можно беззастенчиво передвигать по шахматной доске, пока она случайно не упадет и не сломается.

Я отвернулся от своего призрачного отражения и направился к окну. Оно было утоплено в глубокой, почти двухметровой нише в стене. Чтобы заглянуть наружу, нужно было взобраться на широкую каменную лавку, идущую вдоль стены и застеленную вытертым до дыр суконным «полавочником».

Я вскарабкался наверх. Холодный камень пробирал даже через плотную ткань портов. Сердце забилось чаще — не от страха, а от дикого, почти звериного предвкушения контакта с внешним миром, с реальностью за пределами этой душной сокровищницы. Тем более что в оглушительной тишине, затопившей меня после пробуждения, уши вдруг уловили то, что мозг до этого упорно отсеивал как незначительный фоновый шум. Низкий, непрекращающийся, многоголосый гул, доносившийся снаружи. Он всегда был здесь, сочился сквозь толщу стен и плохо пригнанную раму, но тело видимо к нему привыкло настолько, что перестало замечать его, как не замечает биения сердца. А теперь, когда моё внимание обострилось до предела, я понял: этот рокот, шёл именно из окна.

Само оно было «косящатым». Рама из дуба, почерневшего от времени и непогоды, была плотно вставлена в каменный проем. Вместо стекла — слюда. Мусковит, как услужливо подсказала моя внутренняя энциклопедия. Тысячи мелких, неровных пластинок, сшитых между собой тонкой медной проволокой в сложный, похожий на пчелиные соты, узор. Сквозь них мир казался раздробленным на сотни желтоватых, мутных, переливающихся осколков. Нереальным. Иллюзорным. Но мне нужна была правда.

Я осмотрел запоры. Никаких шпингалетов или привычных ручек. Тяжелые железные костыли, вбитые в пазы рамы и стены. Но в апреле рамы «выставляли» на все лето, для просушки и чистки стен. Я присмотрелся. Замазка на основе мела и олифы по краям рамы была аккуратно подрезана ножом. Слуги уже начали готовить покои к весне. Они сделали за меня половину работы.

Я уперся босыми ногами в ледяной подоконник, а спиной — в противоположный край ниши. Мое детское тело было жалким и слабым, но я знал законы физики и теорию рычагов получше любого из здешних плотников. Я не дергал. Я давил. Всем телом, равномерно, плавно наращивая усилие. Миллиметр за миллиметром тяжелая рама начала поддаваться. Из щелей посыпалась серая, высохшая за зиму пакля, ее пыль защекотала в носу.

Еще одно усилие, всем весом. Скрежет дерева о камень прозвучал в гробовой тишине комнаты как выстрел из аркебузы.

Рама качнулась и начала медленно заваливаться внутрь. Я подхватил ее, чувствуя пальцами холод кованого металла, шероховатость слюдяных пластинок и занозистую грубость дерева. Тяжелая. Для восьмилетнего ребенка — почти неподъемная. Кряхтя от напряжения, я медленно опустил ее на лавку, прислонив к стене.

И в лицо ударил воздух.

Это был не просто воздух. Это был концентрированный раствор весны, истории и смертельной опасности. Густой, влажный, он нёс в себе острый запах талого снега, мокрого камня и свежей извёстки. Запах конского пота и навоза из конюшенного двора. Кислый, едкий дух дыма из сотен печей, смешанный с теплым, пьянящим ароматом свежеиспеченного хлеба из государевых пекарен. Сквозь эту мешанину пробивались и звуки: далекий, мелодичный перезвон колоколов на Иване Великом, скрип несмазанного колеса телеги, грубая брань возницы и редкий лай собаки. И подо всем этим — низкая, мощная, басовая нота пробуждающейся реки, запах сырой земли и прелой прошлогодней листвы. Это был запах жизни. Настоящей, грязной, жестокой и прекрасной жизни, ворвавшейся в мой позолоченный склеп.