Надежда

Она идет по коридору быстрым шагом. Белый халат, пепельный пучок на затылке. Я узнала бы эту походку из тысячи — плавную, скользящую, будто она не идет, а плывет над полом.

— Девушка, вам сюда, — санитарка тянет меня за локоть в другую сторону. — В палату № 412, вам туда.

— Сейчас, подождите…

Я пытаюсь выдернуть руку, но пальцы у нее профессионально цепкие.

— Нельзя вам туда, — голос строгий, но не злой. — Там ординаторская, только для персонала. Вам в палату.

— Я видела одну женщину… — начинаю, но санитарка уже тянет меня к палате, и я спотыкаюсь, едва успевая переставлять ноги.

— Потом разберетесь, — отрезает она. — Вам сейчас лежать, давление скачет, тонус. Нечего по коридорам бегать.

Обернуться не получается. Коридор уходит влево, и фигура в белом халате исчезает за поворотом.

Палата маленькая, на две койки. Вторая пустует. Окно выходит во двор, на серую больничную стену. Я сажусь на кровать, и руки все еще дрожат.

— Отдыхайте, — санитарка поправляет подушку. — Врач скоро придет.

Она выходит, и я остаюсь одна.

Тупо смотрю на дверь.

Она здесь. В этой больнице. Та самая. Пепельная девушка Давида.

Что она делает в больнице? Работает? Учится? Или… лечится? Но зачем тогда халат?

Кручу в голове, сжимаю пальцы.

Мысль режет холодом: а вдруг она работает именно здесь, в этом отделении? Вдруг она будет меня осматривать? Лечить? Входить в палату?

Живот сжимается спазмом. Нет. Этого не может быть. Это слишком.

Приваливаюсь к подушке, закрываю глаза. В ушах — стук собственного сердца.

Странно все это. Слишком странно.

Я вспоминаю: мамин разговор о Дубае, Адам, который так вовремя появился. Дядя Костя, который взялся проверять, и тут же — инфаркт. Паша погибает, и я узнаю об этом, когда уже нахожусь в его квартире. А теперь — блондинка. В той же больнице, куда меня привезли.

Слишком много совпадений.

Открываю глаза, смотрю в потолок.

Это не совпадения. Кто-то ведет игру. Кто-то дергает за ниточки, а я — марионетка, которая даже не видит рук кукловода.

Но зачем?

Мама? Она могла. Она умеет. Но зачем ей блондинка? Зачем ей больница?

Адам? Он узнал про беременность, появился слишком вовремя.

Бред. Какой бред, граничащий с паранойей.

Сажусь на кровати, обхватываю колени.

Не бред. Все, что произошло за последние дни — не бред. Это система. Удары наносятся один за другим, и каждый раз — точно в цель.

Кольцо вокруг меня сжимается.

Внутри разрастается холод. Я чувствую, как он поднимается от живота к груди, сдавливает горло.

Телефон на тумбочке вздрагивает. Смотрю на экран.

Адам.

Пальцы не слушаются. Я сбрасываю звонок.

Секунда — и он снова.

Сбрасываю.

Третий звонок. Настойчивый, долгий.

Беру. Дыхание перехватывает.

— Надя, — голос низкий, спокойный, но в нем металл. — Почему не берешь?

— Я… занята.

— Где ты?

— Дома.

Пауза. Я слышу, как он дышит. Медленно, размеренно, будто считает про себя.

— Ты мне говоришь неправду, — говорит он тихо. — Что случилось?

— Ничего.

— Надя. Я чувствую. У тебя не получится меня обмануть. Говори.

И добавляет:

— Пожалуйста.

Сжимаю телефон. Пальцы — холодные и влажные.

— Я в больнице.

Тишина такая, что слышно, как где-то далеко сигналит машина.

— Какая больница? — голос меняется. Становится жестким, рубленым. — Отделение? Палата?

— Не надо приезжать. Со мной все…

— Какая больница, Надя? — перебивает.

Называю.

— Скоро буду.

Через полчаса в палату заглядывает медсестра:

— К вам посетитель.

Адам входит быстрым шагом. В руках — огромный букет белых хризантем и пакет с фруктами. Останавливается, смотрит на меня. Взгляд тяжелый, сканирующий — от лица до капельницы, которую уже успели поставить.

— Что случилось? — спрашивает, не здороваясь.

— Давление, — пожимаю плечами и виновато улыбаюсь. — Сказали, что надо полежать.

Он молча ставит цветы на тумбу, пакет — на стул. Садится рядом, берет меня за руку. Ладонь горячая, сухая.

— Ты бледная, — говорит. — И руки холодные.

— Я в порядке.

— Не в порядке, — качает головой. — С кем разговаривала перед приездом?

— Ни с кем.

Он смотрит в глаза. Долго. Потом кивает, будто принял какое-то решение.

— Я поговорю с твоей матерью.

— Не надо. Она…

— Я поговорю с твоей матерью, — повторяет, и в голосе появляется то, от чего внутри все сжимается. Лед — холодный и опасный. — Теперь никто не сможет тебя обижать. Никто.

Он произносит это тихо. Почти шепотом. Но в этом шепоте — угроза. Не пустая, не показная. Настоящая.

Я смотрю на него, и мурашки ползут по спине.

Кто ты, Адам? Кто ты на самом деле?

Он наклоняется, поправляет одеяло, подтыкает край. Жест нежный, почти отеческий. Но глаза — холодные.

— Отдыхай, — говорит. — Я все улажу…