Надежда

— Слушаю, Лена, — выдыхаю я, прижимая телефон плечом к уху.

— Квартира оформлена на юридическое лицо, — голос Елены звучит деловито, но в нем проскальзывает легкое волнение. — ООО «Юнитрейд».

Замираю посреди прихожей.

— На юрлицо? — переспрашиваю, хотя отлично расслышала. — А когда ее продали? Кто продавал?

— Сейчас… — слышен шелест бумаг. — Я знала, что вы захотите это узнать и посмотрела историю. Изначально собственником был ваш отец, Владимир Сергеевич. А потом…

Пауза затягивается.

— Что потом, Елена?

— Квартира перешла в «Юнитрейд». Дата перехода прав собственности… — и называет дату, которая сначала мне ни о чем не говорит, а потом осеняет вспышкой.

Ровно через полгода после смерти папы.

Рука с телефоном немеет.

Через полгода. Папа умер, не прошло и года, а мама уже… что? Продала? Переписала? На свою фирму?

— Надежда? Вы здесь? — голос Елены доносится будто издалека.

— Да, — выдавливаю я. — Да, спасибо большое. Вы очень помогли.

— Обращайтесь

Кладу трубку и растерянно оглядываюсь кругом.

Я стою посреди своей бывшей квартиры, смотрю на стены, которые считала своими двенадцать лет, и ощущение, что не узнаю их.

Все в моей жизни — не то, чем было…

Эта мысль заставляет пошатнуться, но я беру себя в руки.

В нашей семье никогда не было принято делить деньги. Папа зарабатывал, но все было общим. Или мне так казалось. Папа не выносил разговоров о том, «чей вклад больше», никогда не акцентировал внимание на том, что он добытчик — просто делал свое дело.

Он говорил: «Мы семья, у нас все общее».

Но мама, кажется, думала иначе. И начала действовать сразу после его смерти.

Внутри все кипит. Злость, обида, чувство, что меня обокрали. Нет, не обокрали — предали. Предавали — систематически и хладнокровно.

— Так… — шепчу, и голос кажется чужим. — Так-так…

В висках стучит.

Что делать-то?

Единственное я понимаю четко — оставаться здесь я не собираюсь.

Быстро собираю чемодан: документы, ноутбук, необходимую одежду, драгоценности. Все остальное — потом. Если будет это «потом».

Чемодан застегнут. Я оглядываю квартиру в последний раз. Здесь было счастливое время. С Давидом. С папой. Теперь это просто чужие стены.

Выхожу и без сожаления захлопываю дверь.

В такси набираю матери сообщение — разговаривать с ней вживую нет никакого желания.

Пишу коротко, жестко, без лишних слов:

«Мама, чтобы без меня замки больше не меняла. Я приеду за оставшимися своими вещами на днях. Предупреждать не буду».

Смотрю на экран: «прочитано».

И молчание.

Квартира дяди Кости встречает меня тишиной и ароматом варенья, с которым мы пили чай еще недавно, но прошла будто целая жизнь.

Нахожу связку запасных ключей, проверяю — все отлично.

С моей стороны, конечно, нахальство заявиться вот так, но, думаю, дядя Косят меня простит, а Павлик не будет против.

В квартире чисто, но без него как-то пусто.

Ставлю чемодан в прихожей и набираю Елену. Нужно узнать всю историю квартиры, докопаться до правды.

— Надежда, — голос Елены звучит напряженно. — Я… я больше не могу вам помогать...

— Что? Почему?

— Нам поступил приказ от руководства, — она мнется. — Нового руководства. В связи с вашим увольнением… нам запрещено контактировать с вами. По рабочим вопросам.

— А это не рабочий вопрос, — цежу я сквозь зубы. — Это личная просьба.

— Извините, — она правда звучит виновато. — Я не могу рисковать работой. Сами понимаете…

Понимаю, очень хорошо понимаю.

— Спасибо, — говорю коротко и кладу трубку.

Ощущение, будто кольцо вокруг меня сжимается не покидает.

На коже выступают мурашки.

Не отдавая себе отчета, бегу к входной двери — проверяю закрыты ли замки и накидываю цепочку.

Опускаюсь на высокий стул в кухне-гостиной и кладу голову на ладонь.

— Мама, мама, что же ты делаешь? — шепчу. — И зачем?

Неужели из упрямства? Только потому, что я не стала жить по твоим правилам?

Голова начинает болеть от напряжения.

— Ладно, — говорю сама себе и встаю.

Кажется, пока дядя Костя не поправится я — единственный собеседник у самой себя.

Первым делом надо съездить в больницу и проверить как заботятся о дяде Косте, а потом — разбираться со всем остальным.

Еду в больницу.

— В реанимацию нельзя, — строго говорит дежурный врач. — Состояние тяжелое, пациент без сознания.

— Я подожду, — отвечаю я.

— Как угодно.

Опускаюсь на холодный металлический стул в коридоре, хотя понимаю, что ждать смысла нет.

Смотрю на белую дверь. За ней — последний близкий человек. Который может не выжить. И, который лежит там из-за того, что помогал мне. Сомнения в этом испаряются.

Не замечаю, как поглаживаю живот.

Спохватываюсь — как это я осталась в одиночестве? А мой малыш? И дядя Костя обязательно выкарабкается, я вер в это!

Поднимаюсь.

Мама предпочла не договариваться и решила уволить меня? Вот так грязно и подло? Считает, что перекрыла все возможности? Думает, я сломаюсь?

Невероятно, но губы расплываются в улыбке.

— Ха!

Люди рядом настороженно косятся, но мне все равно.

Но сдаваться не намерена.

И я не просто не сдамся… я объявляю войну!