ГАРРИЕТ

Это не первый раз, когда на мне наручники и повязка на глазах.

Но в прошлый раз это был Кристоф. В прошлый раз это было началом нового этапа моей жизни, который сильно изменил мой путь.

Меня пугает до усрачки то, что сейчас у меня то же чувство, что и тогда. Что должно случиться что-то кардинальное. Что-то, что изменит жизнь.

Когда это случилось раньше, это разбудило меня. Он разбудил меня и вытащил из жизни, которая была для меня распланирована, во что-то дикое и свободное. Что-то опасное и тёмное. Что-то запретное и порочное.

Что-то, о чём я даже не знала, что скучала. Но как только я попробовала, я не могла представить возвращения назад.

Теперь, два года спустя после потери, я снова это обрела. Я наконец нашла тот баланс тьмы и света, который так прекрасно балансирует на лезвии ножа нашей связи.

И я, блядь, в ужасе, что это снова могут у меня отнять.

Я пытаюсь заблокировать повтор в своей голове — грохот двери номера отеля. Мужчина, которого я не узнала, проталкивающий другого мужчину, которого я не знала, через выбитую дверь, а затем стреляющий ему в голову, когда тот падает на пол.

Звук моего крика, когда я бросилась в спальню. Ощущение безразличных, незнакомых рук на мне, хватающих меня и бьющих об пол.

Когда Кристоф ловит меня, мой мир превращается в огонь и изнывающую нужду.

Когда это кто-то другой, я хотела блевать. Я хотела съёжиться и спрятаться, пока не проснусь. Но это не кошмар.

Это реальность.

На мне одна из больших футболок Кристофа и пара его спортивных шорт. Я босиком, и я замерзаю. Я сглатываю, дрожа со связанными за спиной пластиковой стяжкой руками. Повязка на глазах не пропускает ничего, кроме тонкой полоски света у носа.

Но даже так, я знаю, что мы в лифте, когда двери со звоном закрываются и он начинает подниматься. Я снова тяжело сглатываю.

— Где...

Я резко ахаю, вздрагивая от страха, когда мужчина хватает стяжку на моём запястье и сильно дёргает.

— Я сказал тебе заткнуться, блядь.

Лифт перестаёт подниматься. Двери со звоном открываются.

— Двигайся, — бурчит мужчина. Я дрожу, чувствуя, как что-то холодное и твёрдое упирается мне между лопаток. Пистолет. Тот же самый, который только что убил кого-то на моих глазах.

Под моими босыми ногами — деревянные полы. Мужчина толкает меня вперёд, по коридору, пока мы не останавливаемся.

Когда мы только подъехали, и меня насильно вывели из машины, было несколько голосов; звук мужчин, посмеивающихся в мою сторону. Внутри было ещё больше голосов, будто присутствовала небольшая группа.

Но здесь, наверху — где бы ни было «здесь» — мы одни.

Я сосредотачиваюсь на дыхании, а не на пистолете за спиной. Не на мужчине, который запомнился мне как жестокий, с тёмными глазами и тонкими сжатыми губами.

Я слышу звуки, будто код вводят на клавиатуре. Затем щелчок замка. Мужчина толкает меня вперёд. Я ахаю, ожидая удариться о дверь. Но вместо этого я падаю вперёд, в мягко освещённое, прохладное пространство.

Я восстанавливаю равновесие и затем напрягаюсь, когда чувствую, как пистолет сильно упирается мне в спину.

— Пожалуйста, — задыхаюсь я. — Где...

— О, я не думаю, что её нужно связывать, вы так не считаете?

Меня охватывает абсолютный холод. Моя кровь сворачивается, и моё сердце падает на пол, когда я слышу её голос.

Это Яна.

Это женщина, которая скользнула, как лезвие, в сердце моего отца и там провернулась. Змея, которая вползла в наш мир и забрала его у меня, прежде чем напасть и на меня.

Женщина, которая использовала и Кристофа, и меня как пешек, играя нами, а затем стравив нас друг с другом, разлучив на два, блядь, года.

Вот кто послал этого мужчину забрать меня от Кристофа. И теперь я здесь, стою... где-то, прямо перед ней.

— Отпусти её.

— Мэм...

— Я сказала, развяжи её, ради всего святого, — резко бросает она.

Я напрягаюсь, когда чувствую, как лезвие проскальзывает между стяжкой и моим запястьем. Я понятия не имею, кто ещё в этой комнате. Может быть, только Яна, охранник и я. Или, возможно, небольшая армия безмолвных охранников с пистолетами, наставленными на меня.

Но это не имеет значения.

Когда мои руки свободны, я уже знаю, что пойду на неё. Армия или нет, я убью эту, блядь, женщину.

Лезвие перерезает. Рука дёргает с меня повязку. И я бросаюсь.

Яна смеётся, когда мужчина позади меня хватает меня за воротник футболки, резко оттаскивая назад. Но внезапно тренировка берёт верх.

Я могла как-то удерживать позицию в спарринге с Кристофом в те годы на острове. Но с тех пор я религиозно тренировалась джиу-джитсу и кикбоксингу.

Если хватаешь меня сзади, не жди, что ничего не случится.

Когда он оттаскивает меня назад, я толкаюсь в том же направлении, заставая его врасплох. Я сильно врезаюсь в него, локти жестоко откидываются назад, чтобы колоть в болевые точки на его рёбрах. Охранник стонет, морщась от боли, когда я сильно припечатываю его лодыжку, разворачиваюсь и вбиваю предплечье ему в горло.

Он булькает, хватая воздух, его лицо ярко-красное. Но он поднимает пистолет.

Я быстрее, и меня только что не ударили по дыхательному горлу.

Я хватаю его за запястье с пистолетом и разворачиваюсь к нему, удерживая ствол в стороне, одновременно вбивая локоть ему в солнечное сплетение. Я целюсь выше, и он кричит, когда мой локоть ломает ему нос.

Он также теряет хватку на пистолете.

Одним движением я вырываю оружие из его руки, толкаю его назад и разворачиваюсь, чтобы навести его на его окровавленное лицо.

Мой пульс тяжело стучит. Моя грудь вздымается, когда я вдыхаю воздух. Мои глаза мечутся, быстро осматривая шикарный, элегантный пентхаус.

А затем мой взгляд останавливается на ней.

И она улыбается.

Яна усмехается, медленно хлопая в ладоши и качая головой.

— Ну-ну, кто-то тренировался?

Мои глаза проскальзывают мимо неё, по огромной гостиной, которая ведёт к открытому балкону, окружённому прекрасными розовыми хризантемами. Здесь только мы. Нет армии охранников. Даже второго. Только я, охранник, которого я только что обезоружила, и женщина, которую я, вполне возможно, убью сегодня ночью.

И всё же она просто сияет, глядя на меня, медленно хлопая.

— Очень хорошо, — мурлычет она.

Её взгляд скользит мимо меня, к мужчине, на которого я наставляю пистолет.

— Можешь оставить нас.

Подожди, что?

— Мэм, я не могу оставить вас с...

— Я сказала оставь, — шипит она.

Мужчина смотрит на меня, сужая глаза и держась за свой разбитый нос. Его взгляд падает на пистолет.

— Я не думаю, что она планирует возвращать его тебе, идиот, — вздыхает Яна.

Охранник ещё раз сверкает на меня взглядом, поворачивается и выходит в ту самую дверь, через которую только что протолкнул меня.

Затем остаёмся только мы с Яной.

Я поворачиваюсь, мои глаза опасно сужаются, когда я поднимаю пистолет на неё.

Это ещё одна вещь, которую я оттачивала со времён острова. С тех пор, как я приехала в Лондон, я езжу на поезде на один из частных стрельбищ за городом так часто, как только могу.

Тогда на острове я была чертовски хорошим стрелком. Теперь я смертоносна.

Это первый раз, когда я наставляю пистолет на человека. И мне кажется, мне должно быть трудно это переварить.

Но нет. Совсем нет.

Яна улыбается.

— Я думаю, мы можем опустить его теперь, тебе так не кажется?

— Нет.

Она пожимает плечами.

— Если тебе так легче.

— Застрелить тебя было бы легче, на самом деле.

Она пожимает плечами, отворачиваясь. Я напрягаюсь, скаля зубы и шагая ближе, тыча пистолетом в воздух между нами.

— Расслабься, — вздыхает она, закатывая глаза. — Могу я взять свой напиток, чтобы ты не застрелила меня?

Она указывает через открытую планировку пентхауса на бокал белого вина, стоящий на краю элегантной белой мраморной кухонной стойки.

— Нет.

Яна закатывает глаза.

— Ты правда думаешь, что я твой враг?

Моя челюсть плотно сжимается, мои глаза вонзаются в неё.

— Разве я стала бы отсылать свою охрану, если бы считала тебя врагом?

— Разве ты стала бы посылать кого-то стрелять в мою дверь в отеле, прижимать меня, надевать повязку и наручники, а затем тащить в свою квартиру против моей воли, если бы я не была врагом?

— Что ж, — усмехается она. — Не твоя дверь в отеле, верно?

Мои глаза сужаются.

— Всё ещё ведёшься на эти очаровательные голубые глаза, а, Татьяна?

— Это не моё имя.

Она вздыхает.

— Да, да. Теперь ты Гарриет. Как я могла забыть. В любом случае, я признаю, что у нас с тобой есть все причины быть врагами.

Я холодно усмехаюсь.

— Это забавно, дорогая?

— Просто очевидно, — шиплю я.

— Но я не думаю, что это обязательно должно быть так.

— Я, блядь, категорически не согласна, — плюю я.

Она качает головой, сердито отводя взгляд.

— Неужели ты правда не понимаешь, что мы обе пешки в этой игре? А тот, кто двигает нас всех по доске ради собственного развлечения, — это Михаил.

Она сглатывает, гнев застилает её глаза.

— Ты думаешь, я хотела соблазнять твоего отца?

— Заткнись.

— Ты думаешь, этому я отдала своё детство, свою юность — всю свою чертову жизнь?! Ради того, чтобы он распоряжался моим временем на этой земле?!

— Заткнись.

— Чтобы пытаться затащить в постель какого-то скорбящего вдовца Братвы, чтобы мой дядя мог украсть его империю?

— Заткнись! — Кричу я, слёзы застилают глаза. Я шагаю к ней, размахивая пистолетом, когда моё горло пересыхает.

— Я такая же беспомощная во всём этом, как и ты, — резко бросает она. — Неужели ты правда не видишь...

— Я вижу лгунью, — задыхаюсь я сквозь стиснутые зубы. — Я вижу предательскую змею. Я вижу, что Михаил, возможно, нажал на спусковой крючок, но это ты привязала моего отца к мишени и с радостью наблюдала за этим. И за это, клянусь Богом...

Яна начинает смеяться.

Я смотрю на неё, дрожа и нервничая из-за этой внезапной вспышки.

Она вытирает глаза, её губы зловеще изгибаются.

— О, бедняжка, — усмехается она. — Ты ещё не сложила кусочки вместе, не так ли?

Я сглатываю, ноздри раздуваются.

— Все детали были прямо перед тобой. Они только и ждали, когда ты отвлечешься от своего этого розово-сопливого траходрома с Кристофом и соединишь их вместе. Но ты ведь просто не могла оторвать взгляд от этих его могучих рук и голубых глаз, верно?

— Никаких больше загадок, — резко бросаю я. — Достаточно. Что я не сложила...

— Что Михаил не убивал твоего отца.

Я моргаю, моё сердце колотится.

— И я тоже.

Мои губы кривятся, когда я возвращаю взгляд к ней, наводя пистолет.

— Я сейчас с удовольствием...

— Михаил не убивал твоего отца.

Её улыбка опасно тлеет.

— Это сделал Кристоф.

Два слова. Всего два слова, но они врезаются в меня, как поезд. Я задыхаюсь, быстро моргая и глядя на неё.

— Это ложь.

Она пожимает плечами.

— Это не ложь. Доказательства, там.

Она указывает на боковой столик, на котором лежит планшет.

— Разблокируй. Нет пароля.

Я сглатываю.

— Просто посмотри, — тихо говорит Яна, её глаза яростно впиваются в мои, пока она слабо улыбается.

Я двигаюсь боком к столику, моя кожа дрожит. Я нажимаю на экран и провожу пальцем, разблокируя его и находя новостную статью, развёрнутую на весь экран.

Я морщусь. Я читала этот заголовок раньше.

Это скриншот одной из газетных статей о несчастном случае, который убил моего отца — несчастном случае, который теперь, когда я знаю, что это не так, берётся в кавычки.

Я читала все эти новостные статьи. О том, как его водитель потерял управление, врезался в разделительный барьер, машина перевернулась, влетела в грузовик, а затем загорелась и взорвалась. И я видела эти жуткие фотографии. И пусть мы с папой никогда не были близки, он всё равно оставался моим отцом.

И знание того, что его забрал у меня человек, а не судьба, ранит сильно.

Но я знаю, что Яна делает. Она пытается забраться мне в голову. Она делает точно то же самое, что сделала со мной два года назад.

На этот раз я не куплюсь.

— Ты хочешь, чтобы я посмотрела на это и каким-то образом поверила в твоё дерьмо, что Кристоф был причастен к этому? Ты, блядь, серьёзно?

Она тихо улыбается.

— Не на это. На следующую фотографию. Можешь пролистать.

Я тяжело сглатываю, оглядывая её. Но затем я опускаю взгляд и пролистываю к следующему снимку.

Моя грудь сжимается.

Это скриншот полицейского отчёта на немецком. Я всматриваюсь в него, пытаясь сложить вместе тот небольшой словарный запас и несколько фраз, которые я знаю на этом языке.

— Это было первоначальное заключение о причине смерти. Но его немедленно изъяли из записей и заменили на подписанное экспертом заключение, объявившее отказ тормозов.

Яна тонко улыбается, кивая подбородком на столик.

— Но то первое заключение говорит кое-что другое.

Мой пульс гудит громче в ушах.

— В нём говорится, что водитель был поражён пулей, которая прошла насквозь через него и автомобильное сиденье и попала в мужчину, сидевшего позади него — твоего отца — в лоб.

Мой мир немеет. Боль застилает глаза.

— В нём говорится, что автомобиль действительно потерял управление после этого и действительно перевернулся и врезался в тот грузовик. Но также говорится, что они нашли зажигательный патрон, выпущенный в бензобак, когда автомобиль был перевенут.

Нет.

Я моргаю, сдерживая жжение слёз, когда моё сердце начинает сжиматься.

— Пролистай к следующему снимку, — подталкивает она.

И я пролистываю. Этот снимок душит меня, потому что это кадр перевёрнутого автомобиля, полыхающего пламенем. Это погребальный костёр моего отца.

Я начинаю отводить взгляд, но Яна качает головой.

— Смотри дальше ужаса, — шепчет она. — Выше, на здание. Это Музей современного искусства Брандхорст. Он выходит на улицу, где погиб твой отец. Смотри внимательнее.

Мир жужжит на периферии, когда я приближаю. Пока внезапно не вздрагиваю.

На крыше есть фигура. Мужчина, пригнувшись, держит винтовку. Невозможно разобрать детали, но он прямо там, смотрит вниз на горящую машину.

Моё лицо каменеет, когда я сверкаю взглядом на неё.

— Ты хочешь, чтобы я восприняла это как, блядь, доказательство? Ты шутишь?

Она качает головой.

— Не доказательство, — настаивает она. — Дополнительный вес на чашу весов, которые, я знаю, уже натянуты в твоей голове. Я знаю, что ты знаешь, кто он.

— Кем он был, — шиплю я.

Она смеётся.

— То же место, которое сделало его, сделало и меня, — усмехается она. — И поверь мне. Это не проходит. Это не меняется. И это нельзя оставить позади. Никогда. И я говорю тебе прямо сейчас — не чтобы причинить тебе боль, а чтобы освободить тебя.

Моё сердце стучит.

— Кристоф убил твоего отца.

Я отступаю назад, борясь за дыхание.

— Он нажал на спусковой крючок. Он тот, кто забрал у тебя твоего отца.

Внезапно раздаётся звук выстрелов поблизости.

Над нами.

Моё лицо бледнеет, глаза устремляются к потолку.

— Это, должно быть, терраса на крыше, — непринуждённо бормочет Яна. — И я полагаю, этот звук означает, что Кристоф стреляет в моих охранников на пути к тебе, чтобы спасти.

Моё сердце бешено колотится, когда стрельба над нами усиливается. А затем внезапно раздаётся треск и громкий удар. Я разворачиваюсь к большим открытым стеклянным дверям, ведущим на балкон, полный розовых хризантем, с которого открывается вид на Темзу.

На земле, постанывая и обильно истекая кровью, лежит мужчина, будто его только что сбросили с крыши сверху.

Или столкнули.

Он начинает вставать. Но выстрел пробивает ночь, и он падает замертво.

— Он здесь, Гарриет, — тихо говорит Яна позади меня.

Мой пульс превращается в огонь. Моё горло сжимается, когда боль, ярость и предательство извергаются во мне.

— Подумай обо всех тех моментах, когда он шептал тебе на ухо ложь, — мурлычет Яна за моей спиной. — Или раздевал тебя. Или дразнил твоё тело.

Слёзы наворачиваются на глаза.

— О всех тех моментах, когда он говорил все правильные слова. Или исполнял все твои самые тёмные желания. О всех тех моментах, когда он был с тобой нежен, или закидывал твои ноги себе за голову, когда трахал тебя.

Слеза скатывается по моей щеке.

— И помни, что в каждом, блядь, из этих моментов он знал.

Она прямо позади меня, шепчет слова в моё онемевшее ухо, пока пистолет становится всё тяжелее и тяжелее в моей руке.

— Он смотрел тебе прямо в глаза и улыбался, прекрасно зная, что убил твоего отца.

Она смеется.

— Это жестоко даже для меня. А как насчёт тебя, Гарриет?

Фигура грациозно спрыгивает с крыши на патио. Я напрягаюсь, моё сердце разрывается от боли, когда он медленно поворачивается и наставляет на меня эти пронзительные голубые глаза.

— Он знал, милая.

Слова шепчут мне в ухо. Её рука скользит по моей руке, поднимая её.

— Посмотри ему в глаза, и ты увидишь правду.

Лицо Кристофа мрачное и напряжённое. Его ноздри раздуваются, когда он делает шаг к дверям внутрь.

Моя рука поднимается, и он останавливается. Его лоб глубоко хмурится.

— Гарриет...

— Это правда?

Мой голос звучит пусто и глухо. Он кажется далёким, будто его похоронили заживо, и он кричит сквозь землю.

Его брови хмурятся.

— Гарриет, послушай меня...

— Это правда? — снова задыхаюсь я.

— Какой бы ложью она тебя ни отравляла...

— Это. Блядь. Правда!?

Я — смерть. Я — возмездие. Я — холодная, сломанная, разорванная изнутри ярость. И в ту секунду, когда его глаза встречаются с моими, и я вижу измождённый взгляд за ними, я знаю.

И это разбивает моё сердце.

Он, блядь, знал.

— Да.

Одно слово, прошептанное его губами, — последняя капля. Рыдание вырывается из моих губ — не просто крик агонии по моему отцу, которого он забрал у меня.

А по нашей любви. По вере, которую я в него вложила. По доверию, которое я ему отдала.

Он убил и это тоже.

Моя рука сжимается на тяжёлом пистолете, мой пульс стучит в ушах, когда мир сжимается, а время останавливается.

— Гарриет, — хрипит он. — Послушай меня...

— Больше никогда, — тихо шиплю я.

Его глаза вонзаются в меня.

— Гарриет, я люблю тебя.

— Я ненавижу тебя.

Он делает шаг вперёд, и будто щёлкает тумблер.

Пистолет взрывается в моей руке. И в замедленной съёмке я смотрю, как мужчина, которого я думала, что любила, шатается назад. Его пистолет падает. Его рука летит к груди, когда он продолжает шататься назад.

Его глаза поднимаются к моим.

Он врезается в ряд хризантем в горшках. Затем он опрокидывается через край балкона — и его нет.

Моё сердце разбивается. Я имею в виду, оно буквально разрывается надвое, когда крик чистой агонии срывается с моих губ. Я не осознаю, что бегу к балкону, пока не оказываюсь у края, глаза выпучены, когда я смотрю во тьму ночи, а огни города сверкают над Темзой прямо внизу.

Несколько мягких розовых лепестков медленно падают в темноту, чтобы поплыть по чернильно-чёрной воде.

Но его нет.

Его нет.

— Мне понравилось.

Я онемевшая, когда медленно поворачиваюсь. Настолько онемевшая, что даже не осознаю, что Яна улыбается, наставляя на меня пистолет. Я моргаю, и инстинкт заставляет меня поднять свою руку.

Она просто тихо смеётся.

— О, милая, у тебя был только один патрон.

Я моргаю.

— Как я и сказала, это маленькое представление мне понравилось. Но это я действительно с удовольствием посмотрю.

Она взводит курок, наводя пистолет мне на голову.

— О, и Татьяна? Или Гарриет? Или как, блядь, ты там себя сейчас называешь?

Она скалит острую, ядовитую, жестокую усмешку мне.

— Я солгала.

Я вздрагиваю. Мой разум глючит.

— Кристоф не убивал твоего отца.

Всё, что я слышу, — это громовой белый шум; подавляющая статика в самой моей психике. Высокий, пронзительный вой, врезающийся в мои уши.

В замедленной съёмке пистолет падает из моей руки. Я поворачиваюсь, чтобы в абсолютном ужасе смотреть на чернильно-чёрную воду внизу.

— Кристоф не убивал Питера, — хихикает Яна.

Я медленно поворачиваюсь к ней обратно.

Сломленная.

Опустошенная.

Раздавленная.

И всё. С меня хватит.

Она жестоко улыбается.

— Нет, твой отец...

Я вижу этот огромный, пузырящийся, бурлящий огненный шар взрыва, пульсирующий в воздухе позади неё, задолго до того, как чувствую его.

Но затем, о, я его чувствую. Адское пламя распространяется, как расплавленный пузырь, охватывая Яну, прежде чем взрывная волна врезается в меня, отбрасывая мои волосы назад, поднимая меня над землёй и швыряя меня назад, в темноту.

Я слышу только звон. Я чувствую только жар и мягкое притяжение гравитации, когда я лечу над рекой. И внезапно я и есть Гарриет Кимби. Я настоящая, лечу над Темзой.

Но затем я уже не она.

Затем я падаю, и барахтаюсь, кричу, и тону.

Утопая в темноте, которая утаскивает меня на дно.

История Гарриет и Кристофа продолжается в романе «Преследуемая королева».