ТАТЬЯНА

Снова это красивая клетка... но это все еще клетка.

Спустя несколько часов после его ухода я наконец признаю поражение. Из этой комнаты не выбраться. Окна сделаны немного иначе, петли на самом деле спрятаны в самой раме. Их тоже определенно не разбить.

Я действительно заперта здесь.

Сначала я бушую. Я кричу в тишину, расхаживая по комнате в ярости от своей ситуации. Но в конце концов полное истощение начинает побеждать. Меня похитили, преследовали и целовали. Мои запасы адреналина официально истощены. Мой разум онемел, а глаза болят от недостатка сна.

Я не хочу... потому что сама мысль о том, чтобы лечь в кровать в этой комнате, посылает заряд страха в мое нутро. И мысль о том, чтобы ослабить бдительность, когда он может вернуться в любой момент, одинаково ужасает.

Но я объективно измотана. Мне нужно поспать.

В следующий раз будь внимательнее к своим потребностям и окружению, прежде чем совершать побег.

Его собственные слова ранее в конечном итоге убеждают меня отдохнуть. Я уже съела тарелку с чизбургером, которую он оставил — решив, что если бы он хотел меня убить, его предпочтительным методом была бы охота на меня по лесу, а не тайное отравление.

Но я все еще голодна.

В итоге я исследую мини-холодильник и нахожу выбор готовых блюд: пасту с красным соусом, то, что может быть рататуем, и чили. Я разогреваю контейнер в микроволновке, подтверждая, что это действительно рататуй, пока я его поглощаю.

Пока я ем, я позволяю своим мыслям блуждать во внешнем мире. В мире, который вполне может считать меня мертвой к этому моменту, поскольку я уверена, что кровавая бойня, которую он — Кристоф — устроил в доме моего отца, уже обнаружена.

Я не мертва. Но кто-то хотел моей смерти. И я думаю, что этот кто-то послал того самого мужчину, который держит меня в плену, чтобы сделать это.

Я стараюсь не слишком много думать о людях, у которых разобьется сердце, когда они узнают, что я мертва. Это короткий список, в основном не очень близких друзей. Но Лира, например. Сенна, экономка моего отца — по крайней мере, если она тоже не мертва.

Я закрываю глаза, дрожа.

Яна, моя мачеха, по крайней мере, устроит показное горе по мне, но мы с ней никогда...

Я напрягаюсь, замирая на стуле у маленького столика.

Яна.

Яна, таинственная и потрясающе красивая женщина, которая украла холодное сердце моего отца вскоре после смерти моей матери. Та, которая была за то, чтобы отправить меня в школу-пансион — убедив моего отца, что школа известна своим медицинским персоналом. В частности, психиатром, который мог бы помочь мне с галлюцинациями и проблемами с памятью, оставшимися после аварии на лодке, когда мне было шестнадцать.

Яна, которой не было в доме в тот день, когда произошло насилие.

Яна, которая стала бы главой Братвы Балагула в случае моей смерти.

Я замираю, кусок еды застревает в горле, я напрягаюсь.

Нет.

Я сглатываю, качая головой. Яна, возможно, воплощение молодой второй жены-трофея. Возможно, она всегда была холодна со мной, но это было связано с тем, что я была напоминанием о первой любви ее мужа.

Она стерва, но она не из тех злых, коварных мачех.

Я качаю головой, доедая еду. После я рассеянно осматриваю комнату. В ванной есть набор основных туалетных принадлежностей. С благодарностью чищу зубы ими.

Когда я открываю один из ящиков комода в главной спальне, я удивлена, найдя там чистую футболку и серые спортивные штаны. Они, очевидно, Кристофа. И я в них просто утону. Но я ношу те же пижамные шорты и футболку уже больше двадцати четырех часов, включая две погони по лесу.

Мне нужно принять душ и переодеться.

В ванной я открываю воду и раздеваюсь, прежде чем у меня внезапно возникает тревожный вопрос о слежке.

То есть, наблюдает ли он за мной?

Я дрожу, румянец ползет по коже, когда я тянусь к полотенцу. Но затем я замираю. Если он собирается шпионить за мной, он будет шпионить. Мне все равно нужен душ и свежая одежда.

Счастливой серединой, которую я выбираю, принять душ в темноте. Да, ночное видение существует. Но, ладно. Это лучший компромисс, который я могу придумать.

После душа я переодеваюсь в его мешковатую одежду и скольжу в кровать. На самом деле укрыться одеялом кажется мне большим шагом веры, чем я готова сделать. Это кажется слишком уязвимым.

Даже если вкус его губ все еще покалывает на моих. Даже если мое нутро трепещет от одной мысли об этом.

Моя голова касается подушки, и прежде чем я успеваю осознать, я засыпаю.

За окном серый рассвет, когда я просыпаюсь. Я хмурюсь, прогоняя сон, прежде чем понимаю, что меня разбудил звук входной двери внизу.

Он вернулся.

Я сглатываю, слегка дрожа, свернувшись калачиком поверх одеял. Я могла бы притвориться, что он просто займется своими делами. Но когда шаги становятся все ближе и ближе по коридору к моей комнате, я понимаю, что это не так.

Дверь открывается и распахивается. И вот он — возвышается в дверном проеме в черных джинсах и серой рубашке-хенли с закатанными рукавами.

Он выглядит так, будто у бога рок-н-ролла и морского котика родился ребенок, и его вырастили в мужчины-модели.

Я сильно краснею, мысленно ругая себя, прогоняя эту мысль.

Его глаза падают на меня, воспламеняя меня ледяным голубым огнем.

— Ты спала?

Это мог бы быть добрый, гостеприимный вопрос. Но не так, как он это говорит. Он произносит это как приказ. Как предупреждение.

— Я... — Я сглатываю. — Немного, да.

— Хорошо.

Он направляется к кровати, заставляя мой пульс взлететь, когда я сажусь прямо. Его мускулистая рука протягивается, и я дрожу, когда он хватает меня за руку, вытаскивая из кровати.

— Подожди, куда...

Он сует мне в свободную руку женские кроссовки — новые и, кажется, моего размера — прежде чем потянуть меня другой.

Совершенно проснувшись, я качусь за ним, когда он тянет меня из комнаты, по коридору, а затем вниз по лестнице. Мы выходим через боковую дверь огромного раскидистого дома в туманную неподвижность утра на берегу озера.

Именно там я наконец вырываю свою руку из его хватки, сверля его взглядом, когда он поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

— Какого хрена ты делаешь? — резко бросаю я. — Зачем ты вывел меня сюда?

Его глаза мерцают тьмой, которая одновременно пугает и ужасно возбуждает меня. Воздух замирает, когда он делает медленный, размеренный вдох, его челюсть скрипит, пока он замораживает меня этим холодным, красивым взглядом.

— Я хочу, чтобы ты бежала.

Блядь.

Что-то горячее пульсирует глубоко в моем нутре, заставляя меня дрожать, когда покалывающий жар излучается наружу. Я проглатываю румянец, закусывая нижнюю губу, стараясь не издавать ни звука и не трепетать под его взглядом.

— Прошу прощения? — шепчу я.

— Беги.

Я дрожу, воздух становится гуще, я качаю головой.

— Нет.

Глаза Кристофа сужаются.

— Нет, — снова задыхаюсь я. — Мои родители оба мертвы. Кто-то хочет моей смерти. А я пленница, которую против моей воли психопат держит на каком-то заброшенном озере.

Его, кажется, не смущает, что я называю его психопатом.

— И? — рычит он, пожимая плечами.

— И?

Он снова пожимает плечами. — Так беги — от всего этого.

Мои губы сжимаются.

— Потому что ты поймаешь меня.

— Ты уже признала поражение. — Его губы изгибаются. — Как жалко.

Ярость ревет внутри меня, воспламеняя огонь в моих венах.

— Пошел ты, — рычу я.

Он улыбается. Он, блять, улыбается, как красивый псих.

— Вот оно.

Мои губы изгибаются в усмешку.

— Вот что, мудак?

— Твое топливо. Используй его.

Я дрожу от того, как его глубокий, рокочущий и слегка хрипловатый голос дразнит мою кожу и проникает в уши.

— Ты монстр, ты гребаный...

Я задыхаюсь от слов и падаю назад, когда он нависает надо мной.

— У тебя нет ни малейшего чертового понятия, кто я, — бормочет он темно, все еще тонко улыбаясь.

Он наклоняется еще ближе, лишая меня способности дышать, или бежать, или кричать. Его рука поднимается, и его большой и указательный пальцы касаются моего подбородка и поднимают его, заставляя меня дрожать.

— Но смею предположить, в тебе достаточно ума, чтобы в глубине души понимать: когда я говорю тебе бежать… — его глаза темнеют от скрытого огня, — тебе действительно стоит бежать.

Мой звенящий пульс гудит в ушах. Моя кожа пульсирует, покалывая от жара.

— И? — хрипло шепчу я.

— И то же самое, что я сказал вчера. Если ты пройдешь за границу участка, ты свободна.

Я сглатываю.

— Это какая-то больная игра.

Он пожимает плечами, разводя руками.

— Это, или ты сидишь злая и кипишь в своей комнате, как в тюремной камере.

— Как долго?

Он не отвечает.

Я делаю медленный вдох.

— А если ты поймаешь меня? — хриплю я.

Его глаза вспыхивают, но он ничего не говорит.

— Три.

Мой пульс зашкаливает, сердце мгновенно учащается и подпрыгивает к горлу. Больной, извращенный восторг ползет по мне, скользя по коже, пока я быстро натягиваю кроссовки на босые ноги.

— Два.

Я разворачиваюсь от него и начинаю бежать.

Я врезаюсь в линию деревьев, бросаясь сквозь ветви, которые тянутся, чтобы зацепить и удержать меня. Я виляю в одну сторону, целясь между двух деревьев и проскальзывая между ними, прежде без предупреждения сменить направление.

Паника начинает взрываться во мне. Но с каждым шагом и с каждым задыхающимся, безумным вдохом эта паника начинает трансформироваться и меняться.

Она начинает превращаться во что-то другое. Что-то... волнующее.

Я слышу грохот того, как он бежит за мной по лесу — хруст его шагов, размеренный ритм его дыхания. Но он не так близко, как в прошлый раз, когда мы делали это.

Я становлюсь лучше.

У меня может быть шанс.

Я сворачиваю вправо, вонзая пятки своих новых кроссовок в грязь, прежде чем броситься быстрее, чем раньше. Моя кровь ревет, как дизель, в ушах, бурля и сжигая, бросая меня вперед. Я продираюсь сквозь подлесок и серый утренний туман, который вьется между черными деревьями. Я клянусь, что слышу, как его шаги отстают позади меня, и знание того, что я побеждаю, дает мне второй прилив энергии.

Безумно усмехаясь, моя кровь в огне, а кожа пульсирует от сырого, больного возбуждения, я лечу сквозь рощу деревьев. Я целюсь в то, что выглядит как просвет или поляна впереди, устремляясь вперед, в секундах от...

Я визжу, когда он материализуется из леса прямо рядом со мной — хищник, который загнал меня точно туда, куда он хотел, чтобы я пошла. Крик вырывается из моего горла, прежде чем его рука грубо сжимается вокруг него. Горячее, злое возбуждение воспламеняется в моем нутре, когда он кружится, дергая меня с рычанием на губах, чтобы грубо прижать меня к дереву за спиной.

Я задыхаюсь, хватая воздух, глаза вылезают из орбит, кожа пульсирует.

Соски ноют и твердеют под моей рубашкой. Мои бедра скользкие и дрожат от ужасного, мятежного желания.

Я набрасываюсь на него, но он быстро хватает меня за запястья и заламывает их над головой. Одна рука удерживает их там, другая остается обернутой вокруг моей мягкой, вздымающейся шеи, когда он нависает прямо надо мной. Эти глаза пронзают меня, разрезают меня, проникают под мою одежду и барьеры, пока он не может видеть не только мою наготу, но и темные, грязные секреты в моей душе.

Он может видеть, что это возбуждает меня.

Время останавливается. Наш пульс стучит вместе — его пальцы на моей шее, когда момент затягивается.

— Ты называешь это бегством?

Мои губы изгибаются, глаза сужаются от насмешливой интонации в его голосе.

— Иди...

— Я даже не вспотел. Как будто ты хотела, чтобы тебя поймали...

Я понятия не имею, как это происходит. Но одну секунду я прижата к дереву с его рукой, крепко держащей мои запястья и шею. А в следующую я кружусь и выворачиваюсь из его хватки. Я кружусь, толкаю его грудь назад, и затем внезапно моя рука с силой шлепает его по лицу.

Всё замирает. Всё холодеет, когда мое сердце падает вместе с челюстью. Мое лицо бледнеет, глаза расширяются.

О Боже, что я только что...

Он надвигается на меня, как сила природы. Его рука сжимает мою шею, толкая меня назад, пока я не оказываюсь прижатой к дереву. Его глаза вспыхивают ледяным голубым огнем, когда он нависает надо мной.

А затем внезапно, и все же неизбежно, его рот врезается в мой.

Без предупреждения. Без пощады.

И без сомнения это, самый горячий, самый электризующий момент в моей жизни.