Крыша встретила нас ветром и морем. Город внизу сиял тысячами огней, луна висела огромная, почти неприлично яркая. Я поставил бутылку на столик, открыл — пробка вылетела с хлопком, разбив тишину.

— Ничего себе, — выдохнула Надя, оглядываясь.

— Нравится?

— Очень.

Я протянул ей бокал. Наши пальцы соприкоснулись, и я почувствовал, как по руке пробежал ток. Она тоже это почувствовала — я видел по тому, как расширились ее зрачки.

— За что пьем? — спросила она, и голос чуть дрожал.

— За тебя. За то, что ты есть.

Она отвернулась, пряча румянец, сделала глоток. Я смотрел, как блестят губы, влажные от шампанского, и внутри закипало что-то древнее, нетерпеливое, драконье.

Мы стояли у края, молчали. Но молчание было правильным.

— Знаешь, — сказал я, — я редко кого сюда привожу.

— Почему?

— Потому что это место личное. Мое. Я сюда прихожу, когда надо подумать. Когда всё достало.

— А сейчас? — Она повернулась ко мне, и лунный свет упал на ее лицо, делая его почти нереальным, фарфоровым. — Тебя всё достало?

— Сейчас, — я смотрел в ее глаза и видел в них отражение звезд, — я здесь, потому что хочу быть здесь. С тобой.

Она замерла. Бокал застыл в ее руке.

— Тимур...

— Я знаю, что говорю не вовремя. — Я шагнул ближе. — Знаю, что у меня куча проблем. Алана, семья, наследство. Но, Надя... Когда ты сегодня нырнула в бассейн, когда я увидел тебя под водой... Я понял, что больше не могу притворяться.

— Притворяться?

— Что ты для меня просто сотрудница. Что мне все равно. Что я могу держать дистанцию.

Я поставил бокал на столик. Подошел вплотную. Ее запах — море, шампанское и что-то теплое, женское, ее собственное — ударил в голову, разгоняя кровь быстрее.

— Надя. — Моя ладонь легла на ее щеку. Кожа нежная, горячая, пульс бьется под пальцами. — Я схожу с ума. Каждую минуту, каждую секунду. Ты снишься мне ночами. Твой запах, твой голос, твоя улыбка. Я готов на всё, лишь бы ты была рядом.

— Ты... серьезно? — ее голос сорвался на шепот.

— Абсолютно.

Я наклонился. Медленно, давая ей время отстраниться. Но она замерла, прикрыла глаза, и я коснулся ее губ.

Сначала нежно. Просто губы к губам, пробуя на вкус. Шампанское, сладость, она. А потом я потерял контроль. Руки сами притянули ее за талию, прижимая к себе. Я чувствовал каждую впадинку, каждый изгиб, то, как ее тело отвечает на мои прикосновения.

— Тимур, — выдохнула она в поцелуй.

— Надя.

Я целовал ее, и город плыл где-то внизу, и луна светила, и не существовало больше ничего — только она, только я, только этот момент.

Оторвавшись от ее губ, я посмотрел в глаза.

— Я хочу тебя. Но если ты скажешь «нет», я отойду. Прямо сейчас.

Она смотрела на меня долго, очень долго. А потом прошептала:

— Не смей отходить.

Я улыбнулся — наверное, впервые за долгое время искренне, широко. Подхватил ее на руки — легкую, почти невесомую. Она вскрикнула и обвила мою шею руками.

— Шезлонг. Или вниз, в спальню?

— Здесь, — выдохнула она. — Хочу здесь. Под звездами.

Ее слова ударили в пах раньше, чем мозг успел их осознать. Я опустил ее на широкий шезлонг, застеленный мягкими подушками, и навис сверху, опираясь на локти, чтобы не давить всем весом. Лунный свет обливал ее тело серебром, делая кожу фарфоровой, почти светящейся. Халат — этот дурацкий кусок шелка — сбилась где-то на талии, оголяя грудь, живот, бедра. Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах плескалось что-то такое, отчего дракон внутри взревел и встал на дыбы.

— Какая же ты красивая, — шепнул я, и голос сел до хрипоты.

Я провел ладонью от ее щеки вниз — по шее, где бешено бился пульс, по ключице, по груди. Кожа под пальцами горела, соски твердели от легкого прикосновения, и она выдохнула — коротко, остро, закусывая губу. Мне хотелось смотреть на это вечно. На то, как она отзывается на каждое мое движение, как тело выгибается навстречу руке, как глаза темнеют, становясь почти черными.

Я наклонился и взял в рот сначала один сосок, потом другой. Она пахла морем, шампанским и чем-то неуловимо женским, сладким, сводящим с ума. Я втягивал, посасывал, покусывал, слушая, как ее дыхание сбивается, как она пытается сдерживать стоны и как у нее это плохо получается. Руки скользнули ниже, стягивая с нее халат окончательно. Шелк послушно соскользнул, открывая мне все — гладкий живот, изгиб бедер, темный треугольник внизу, куда я так хотел прикоснуться.

Она не была идеальной в журнальном смысле — слишком живая, слишком настоящая. У нее была мягкая, теплая кожа, небольшая грудь, которую я мог накрыть ладонью целиком, и бедра, к которым хотелось прижиматься губами. Она была — желанной. До дрожи, до боли, до потери контроля.

Я медленно повел рукой вниз по животу, раздвинул складки, нащупал клитор. Она дернулась, вцепилась в мои плечи, выгнулась дугой.

— Тимур...

— Тихо, — шепнул я. — Не торопись.

Я гладил ее там, медленно, изучая, запоминая каждую реакцию. Как она вздрагивает, когда я нажимаю чуть сильнее. Как выдыхает, когда я провожу по кругу. Как становится влажно под пальцами, как жарко, как она сама подается навстречу, прося больше. Я ввел палец внутрь — медленно, чувствуя, как тугие мышцы сжимаются, принимая, впуская. Она застонала — в голос, уже не сдерживаясь, и этот звук прошел сквозь меня электрическим разрядом, собираясь внизу живота в тугой узел.

— Еще, — выдохнула она. — Пожалуйста.

Я добавил второй палец, двигаясь внутри нее, чувствуя, как она течет, как становится скользко, как она сама насаживается на мою руку, ловя ритм. Ее бедра двигались в такт, грудь вздымалась, глаза закатились, губы приоткрылись — она была прекрасна в этом забытьи. Я наклонился и поцеловал ее, вбирая ее стоны, чувствуя, как она дрожит подо мной.

— Хочу тебя, — выдохнул я ей в рот. — Прямо сейчас.

— Да, — выдохнула она. — Давай.

Я убрал руку, быстро стянул с себя остатки одежды — штаны, белье, все к черту. Мой член стоял так, что, казалось, еще немного — и лопнет от напряжения. Я навис над ней, раздвинул ее ноги коленом, и на секунду замер, глядя в глаза.

— Если больно — скажи.

— Не будет больно.

Я вошел.

Медленно, по миллиметру, чувствуя, как она раскрывается мне навстречу, как туго, горячо, влажно. Она выдохнула, прикрыв глаза, и я замер, давая привыкнуть. Внутри пульсировало, сжималось, приглашало глубже. Я двинулся вперед — еще, еще, пока не вошел полностью, до упора, чувствуя, как ее бедра смыкаются на моих, как ноги обвивают поясницу.

— Тимур, — выдохнула она. — Боже...

Я начал двигаться. Медленно, плавно, почти нежно, чувствуя каждую складочку внутри, каждый миллиметр, каждое движение. Она подмахивала в такт, инстинктивно, неосознанно, и это было так чертовски правильно, что мозг плавился. Я смотрел на нее сверху, на ее лицо, искаженное наслаждением, на грудь, подпрыгивающую в такт толчкам, на то, как она кусает губы, пытаясь не кричать слишком громко.

— Не сдерживайся, — шепнул я, ускоряясь. — Я хочу слышать тебя.

Она закричала. Громко, в голос, запрокинув голову. Ее тело выгнулось, сжалось вокруг меня так сильно, что я едва не кончил сразу. Член пульсировал внутри, требуя разрядки, но я сдерживался, замедляясь, давая ей пережить первую волну, чувствуя, как спазмы оргазма стихают, сменяясь новой волной желания.

— Сильнее, — выдохнула она, открывая глаза. — Пожалуйста. Сильнее.

Я сорвался.

Дальше был просто животный, первобытный ритм. Я вколачивался в нее так, что шезлонг ходил ходуном, так, что она вскрикивала при каждом толчке, так, что мир сузился до точки соприкосновения наших тел. Ее ноги обвивали меня мертвой хваткой, руки царапали спину, она двигалась навстречу, принимая, требуя, беря. Я чувствовал, как нарастает напряжение, как внутри закипает лава, как дракон ревет, требуя разрядки.

Я просунул руку между нами, нащупал клитор, надавил — и она взорвалась снова. С криком, с судорогой, сжавшись вокруг меня до боли. И я полетел следом, уткнувшись лицом в ее шею, выплескиваясь в нее горячими толчками, выкрикивая ее имя как молитву.

— Надя! Надя!

Мы замерли. Тяжело дышали, обливаясь потом, дрожа от пережитого. Я чувствовал, как ее сердце колотится где-то под моей грудью, как ее пальцы гладят мою спину, как она приходит в себя.

Я поднял голову, посмотрел в глаза. Они блестели от слез — настоящих, живых, счастливых. Я поцеловал ее — нежно, почти благоговейно, смакуя вкус губ, смешанный с солью.

— Это было... — выдохнула она.

— Невероятно, — закончил я за нее.

Мы лежали на шезлонге, укрытые пледом. Я нашел его где-то в углу крыши — видимо, прошлые гости забыли. Надя прижималась ко мне, положив голову на грудь. Я гладил ее волосы, вдыхал их запах и чувствовал, как во мне разливается тепло.

— Тимур, — сказала она вдруг.

— М?

— А что там было в бассейне? Правда? Что коснулось моих ног?

Я замер. Черт. Она помнит.

— Я же сказал, — ответил как можно спокойнее. — Я. Я коснулся.

— Но это было... длинное. Скользкое. Обвилось вокруг лодыжки. У тебя нет таких... приспособлений.

Я усмехнулся.

— Надя, у меня вообще нет приспособлений. Только то, что дала природа.

— Но тогда...

— Ты просто испугалась. Вода, темнота, молоко — показалось.

Она замолчала. Но я чувствовал, что не верит. Или верит, но сомневается.

— Ладно, — сказала она наконец. — Наверное, ты прав.

Я выдохнул. Пока не время. Не сейчас.

— Надя, — я приподнял ее лицо за подбородок. — Я не знаю, что будет завтра. С Аланой, с семьей, с наследством. Но одно я знаю точно: я не отпущу тебя. Никогда.

Она смотрела на меня долго. Очень долго. А потом улыбнулась — той улыбкой, ради которой я готов был сжечь весь мир.

— Я никуда и не собиралась.

— Тогда договорились.

Мы целовались под звездами, и ночной город сиял внизу, и шампанское играло в бокалах, и я чувствовал себя живым. По-настоящему живым. Впервые за долгие годы.

Внизу, в темноте, кто-то мог следить за нами. Алана, ее люди, моя семья — плевать. Пусть смотрят. Пусть знают. Эта женщина — моя. И я буду защищать ее любой ценой. Даже если для этого придется сжечь дотла весь этот чертов город.