Это… Это…

Мещеряков замер в ожидании ответа, не отпуская Славика. А этот придурок вместо того, чтобы объяснить, кто он такой, орёт на весь двор:

— Пусти! Это её жених!

У меня челюсть отвисает. Какой, нахрен, жених? Мы двадцать лет не виделись!

Мещеряков смотрит на меня. Я ошалело смотрю на Мещерякова.

Лицо у него каменное, но в глазах что-то мелькает. То ли недоумение, то ли смех.

— Извините, — говорит он сухо и резко отпускает Славика, — кажется, я лишний.

Разворачивается и уходит к машине. Я смотрю на его удаляющуюся спину и чувствую, как внутри всё закипает.

— Ты с ума сошёл?! — набрасываюсь я на Славика, — откуда ты взялся на мою голову?! Какой ты мне жених?! Я тебя двадцать лет не видела!

Он поправляет кепку, улыбается во весь рот.

— Двадцать шесть, — мечтательно говорит он, — я помню. Ты ещё в красном платьице была, с бантиками…

— Молчать! — я замахиваюсь сумкой и со всей силы бью его по голове, — ещё и возраст мой будешь мне напоминать?! Я тебя задушу!

— Задуши! — он ловит мою руку и смотрит прямо в глаза, — Юль, я серьёзно. Я хочу на тебе жениться. Я что хочешь сделаю! Ты… ты…

Он закатывает глаза к небу, подбирая слова.

— Небесная! Ты такая небесная!

Я смотрю на его мечтательную физиономию и понимаю: если я сейчас не уйду, то либо задушу его прямо здесь, либо начну смеяться, а смеяться нельзя, потому что это будет означать, что я его простила.

Молча разворачиваюсь и захлопываю дверь подъезда прямо перед его носом.

Поднимаюсь на лифте, пытаюсь унять дыхание. Славик, Мещеряков, Артур, пожар, полиция — голова идёт кругом.

Хочется только одного: залезть под душ, а потом в кровать и забыть этот день как страшный сон.

Открываю дверь.

И замираю.

Квартира выглядит так, будто здесь прошёл ураган «Беня». В прямом смысле.

Цветы на подоконнике перевёрнуты. Земля рассыпана по всему полу, перемешана с листьями и лепестками.

Горшки валяются кто где — один под столом, второй у двери, третий вообще залез под батарею.

Но это цветочки. В прямом и переносном смысле.

По всей квартире, как новогодняя гирлянда, размотана туалетная бумага.

Она обмотала ножки стульев, оплела люстру, змеёй вьётся по коридору и уходит в спальню. Где-то в глубине комнаты слышен подозрительный шорох.

Я стою в дверях и медленно закипаю. Пар идёт, что называется, из ушей.

— Беня, — говорю я тихо. Очень тихо, — ты где?

Тишина. Только шум механизма настенных часов, который я обычно не слышу.

— Беня, кис-кис-кис, — мой голос громче, — выходи, я тебя не трону.

Кажется, слышу шорох в спальне, который сразу затихает.

Я скидываю туфли, наступаю на бумагу, шелещу оторванными листьями, перешагиваю через опрокинутый горшок.

— Ну нет, — бормочу я, засучивая рукава, — сегодня я кого-то точно прибью! Скалкой!

Осматриваю масштабы разрушений. Они внушительны. На кухне нахожу разбитую тарелку, вокруг миски с водой лужа. Сама миска перевёрнута.

Но нигде не насрано. Заглядываю в ванну. Ага! Всё же этот демон воспользовался лотком.

Значит, понял, что я слов на ветер не бросаю.

Захожу в спальню. На полу торшер, сброшенный с тумбочки.

На кровати, в самом центре, развалившись пузом кверху, лежит Беня.

Вокруг него — остатки рулона. Он смотрит на меня с видом «а я тут ни при чём, это само как-то, я сам вахуе».

Внутри всё содрогается. Пытаюсь взять себя в руки.

— Беня, — говорю я, подходя ближе, — ты хоть понимаешь, паршивец, что ты натворил? Цветы! Бумага! Тарелка разбитая. У меня на работе черти-что. Я тут с ног валюсь, усталая, голодная, нервная, а ты… Ты труп! Понял!

Беня смотрит на меня своими огромными глазищами. Моргает.

В глазах ангельская наивность.

Потом тянется лапками ко мне, выпускает коготки и выдаёт тоненькое, едва слышное, жалобное:

— Мяу.

И вся злость моя мгновенно испаряется. Сердце тает как воск на горящей свечке.

Сука! Не знаю, как они это делают, но невозможно противостоять этой жёсткой манипуляции.

— Мерзавец, — бормочу я, глядя на этого рыжего нахала, — я тебя прощаю. Но зачем ты разбросал туалетную бумагу?

Беня снова моргает. Кажется, он знает, что выиграл. И ему ничего не угрожает.

— Вот бы мне так уметь, — вздыхаю я, — пришла бы в налоговую такая: «Мяу». И мне бы в ответ: «Ничего страшного, моя хорошая, сдашь отчёт когда захочешь. А можешь вообще не сдавать. Кушать хочешь?»

Беня встаёт, потягивается, подходит к краю кровати и трётся головой о мою руку.

Я сдаюсь окончательно.

— Ладно, — говорю я, начиная подбирать туалетную бумагу с пола, — живи пока. Но не ровен час, Беня, я увижу что-то подобное ещё раз, ты будешь строго наказан! Никакие твои «мяу» тебе не помогут! Понял?

Он теперь трётся об ноги. И выдаёт новое «мяу» с той же интонацией.

— Ладно, пошли готовить ужин, — говорю я, собрав рулон обратно, и двигаюсь в сторону кухни.

Теперь Ебеня бежит рядом. Точнее, бежит обгоняя. Чего доброго, я зайду в кухню первой.

Видимо, по кошачьим понятиям быть вторым на кухне — это унижение и фиаско.

Поднимаю миску, вытираю воду с пола. Беня садится и холодно наблюдает за мной с видом победителя.

Его взгляд говорит о том, что любой кот — венец творения и представитель высшего разума.

А ты… Ну что ты…

Ты, человечишко, обязана кота беспрекословно обожать, лелеять, кормить, всячески угождать и соблюдать его личные границы.

Я собираюсь ему насыпать корм, но тут раздаётся звонок с незнакомого номера.

Бляха! Неужто и меня нашёл Борис Николаевич…