Дэймон замер на пороге ещё на секунду, его глаза метались от моего лица к рюкзаку за спиной, будто пытаясь сложить пазл из ничего. Я знала, что он чувствует: стремление понять меня, его замешательство и целый океан вопросов, которые я не знала, как ответить. Затем он отступил в сторону, молча пропуская меня внутрь. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, как будто запирая не только холод улицы, но и тот сигнальный огонь, который горел в моей душе.

Неловкость повисла в воздухе густым туманом, и я вслух произнесла про себя: «Что теперь?»

— Проходи, — пробормотал он наконец, потирая шею и отводя взгляд.

Его голос вышел хриплым ото сна, и он, как будто бы не зная, что делать с собой, неуверенно указал на гостиную.

Она была маленькой, заваленной коробками от пиццы и гирляндами проводов от компьютера — следы бесконечного потока ночных игр и мародерств жизни одного человека.

Я заметила, что на стенах висели постеры старых фильмов, некоторые из которых я обожала, но время будто застыло, отложив всё в сторону.

Дэймон остался стоять у стены, скрестив руки на груди, словно щит, который защищал его от неизведанных чувств.

Я шагнула вперёд, но потом остановилась посреди комнаты, сжимая лямку рюкзака.

Сердце колотилось, слова путались в голове — как сказать ему то, что мне невыносимо тяжело? Зачем вообще пришла? Как объяснить ему свой приход, не разрыдавшись в конце концов?

Я просто стояла, глядя в пол, и ощущала, как щеки горят.

Так могла бы выглядеть сцена из драмы: провального спектакля, где каждый ждёт своей реплики, и никто не знает, как её сказать. Именно так, в ожидании грусти и радости одновременно, проходили секунды.

Он кашлянул, словно сжимая в себе неподходящие слова, пытаясь разрядить тишину.

— Чай? Кофе? Или... водка? Шучу, — добавил быстро, но улыбка вышла кривой, неуверенной.

Он прошёл к кухонному уголку, и его движение напоминало танец: вдруг и очень резко.

Открыл холодильник, закрыл его, не взяв ничего.

Я, пусть и задумчиво, заметила, как он повернулся ко мне спиной, намекая на то, что не знает, куда себя деть.

Может быть, это был его способ избавиться от напряжения? Или он просто старался скрыть свои эмоции под слоями непритязательного юмора?

Я кивнула на чай, хотя не хотела пить — это была просто попытка подарить ему занятие, чтобы на миг разрядить атмосферу.

Мы оба молчали: он звенел кружками, а я переминалась с ноги на ногу, избегая его взгляда.

Неловкость была почти осязаемой, будто бледный призрак из нашего прошлого, вторгся в этот полный неопределённости момент. Он не знал, обнять ли, выгнать ли или просто притвориться, что всё нормально; я не знала, как начать, не зная даже, права ли я здесь вообще.

Маленький печальный чайник с лёгким паром становился единственным свидетелем наших неуклюжих попыток.

В конце концов, он протянул мне кружку, и наши пальцы случайно соприкоснулись.

Оба дёрнулись, как от удара током, и в этот момент тишина стала невыносимой.

— Знаешь, — начала я, голова кружилась от неопределённости и путаницы, — я… не знаю, как это всё объяснить. Но мне нужно было увидеть тебя.

Признаю, я не подумала над смыслом моих слов. Мне нужно было увидеть его только для того, чтобы рассказать о его брате.

Дэймон, не зная, что сказать, уставился в пол.

Неожиданно у меня закралась мысль, что он не был готов к подобной встрече. В его взгляде мне показалось что-то ещё: не просто нежелание, а страх.

— Ааа, — произнёс он, покачивая головой.

Его голос был глухим, как отголосок камней, катящихся по дну реки. — Я не знаю, что ты здесь делаешь. Я… — он замялся, и его глаза снова встретились с моими. — Я не готов ко всему этому. Но я готов выслушать, что так неожиданно привело тебя вдруг ко мне.

Эти слова пронзили меня, как холодное лезвие.

Но, возможно, это и была правда — его правда. Я сделала шаг ближе.

— Дэймон, — тихо произнесла я, захватывая дух. — Я не пришла с плохими намерениями. Просто... я не знаю больше, как объяснить. Всё изменилось, и я не могу себя заставить забыть.

Боже, что я несу. Звучит двусмысленно как-то.

Бедный Дэймон.

Он нервно потёр ладони о джинсы, а мысли плясали в его голове, словно стая птиц, бьющихся в закрытое окно. На его лице появилась тень сомнения, а затем из глаз вдруг исчезло что-то мрачное.

— Да, может быть. Но что изменилось? — произнёс он, сдерживая нарастающий накал.

— Я изменилась, — произнесла я, и слова срывались с губ, не желая затихать. — А ты? Тебе не кажется, что нельзя оставаться в прошлом?

Дэймон бросил на меня острый, пристальный взгляд, как будто искал истину в моих словах. Он знал, что говорить не просто, что каждый момент переплетён воспоминаниями, но именно из-за этого я и пришла к нему.

— Иногда прошлое — это то, что удерживает нас, — произнёс он тихо, но каждый его тон чувствовался, как удар сердца.

Пауза длилась дольше, чем я могла ожидать, и, казалось, каждый его взгляд прощался с самым мучительным.

Грустная усмешка коснулась его губ.

— Мы не можем позволить себе жить прошлым, — произнесла я наконец, на мгновение чувствуя себя властной. — Мы не можем просто… замыкаться. Я хочу, чтобы мы вернули то, что потеряли.

Он уставился на меня, и, возможно, в этот миг, в его глазах зажглись искры надежды. Это было сложно, но я не обращала на это внимания. Я понимала одно: теперь мы — за пределами охоты на сердца, за пределами молчания, и мне нужно было взять на себя ответственность.

— Да, — произнёс он и медленно кивнул, как будто сам себя одобрял. — Я знаю, что нам нужно поговорить, но... Что он сделал?

Но резкость его голоса была подобна взрыву в тишине.

Я могла видеть, как он закрывает свой внутренний мир, боясь его открыть, как булыжник на дне реки. И тут я поняла, что сама оказалась на краю этой горы — сегодня можно было всё потерять, и это было одновременно страшно и волнующе.

— Что? Ничего. Точнее... — произнесла я и сделала шаг к нему. — Дэниел и я кажется...

В его глазах, отразившихся, как два блестящих чёрных сапфира, я увидела восстановленный интерес. Мы все так или иначе проходили бытие в борьбе с нашей судьбой. И пусть это будет непросто, но шаг строится на ободряющем желании, которое у нас осталось.

И та атмосфера, которая когда-то была столь привычной, вновь витала в воздухе. Я прошептала, вдыхая и ощущая, как грозные тучи рассеиваются.

Он снова кашлянул, на этот раз с лёгкой долей иронии.

— Хорошо, не хочешь говорить. Не говори. — произнёс он, отводя взгляд, будто искал возможность посмеяться над этой неловкой ситуацией. — Давай попробуем позже вернуться к этому разговору.