Утренний свет, льющийся в покои Флавии, казался ей сегодня особенно назойливым. Он выхватывал из полумрака свитки с отчетами о сборах зерна, карты торговых путей и дипломатическую переписку — весь тот скучный, но необходимый инструментарий власти. После вчерашнего разговора с Луцием ее собственный мир, некогда такой четкий и определенный, расплылся в тумане сомнений. Слова римлянина витали в воздухе, как навязчивый аромат. «Одинокий остров в океане — хрупкая крепость». «Мы могли бы изменить мир». Она с раздражением отбросила перо. Он говорил с ней не как с принцессой, которой предстоит унаследовать застывшую в совершенстве форму, а как с созидательницей, способной придать этой форме новую, грандиозную величину. И в этом был опасный, пьянящий яд.

Их следующая встреча произошла в дворцовом саду, у фонтана, украшенного мозаикой с изображением океанских течений. Луций на этот раз был менее церемонен, более прям.

— Ваш брат — человек незаурядного ума, — начал он, наблюдая, как струи воды рисуют в воздухе радуги. — Его машины… в Риме их оценили бы по достоинству. У нас есть целые цехи, мастерские, где умы, подобные его, не встречают насмешек, а получают все ресурсы для воплощения своих идей.

— Умы, подобные его, рождаются свободными, легат, — парировала Флавия, но без прежней уверенности. — Их нельзя поставить на поток, как производство гвоздей.

— Можно создать среду, где они будут рождаться чаще, — мягко поправил он. — Представьте: Ариэль во главе Академии Искусств и Механики в Риме. Его открытия стали бы достоянием всего цивилизованного мира. А вы… вы могли бы править не просто островом, а протекторатом, чья мудрость и законы распространились бы на десятки городов. Вы бы не подчинялись Риму, принцесса. Вы были бы его самым уважаемым партнером, его жемчужиной.

Он не предлагал подчинения. Он предлагал союз равных, но в его основе лежала неприкрытая лесть и игра на ее тайных амбициях. Флавия всегда чувствовала, что ее предназначение — не просто хранить наследие матери, а приумножить его. Но как? Луций давал ей ответ. Сомнительный, опасный, но такой соблазнительный.

— Мне нужно подумать, — сказала она, и впервые ее голос, всегда такой твердый при дворе, дрогнул.

— Разумеется, — Луций склонил голову, и в его глазах вспыхнула искра торжества. — Мудрость никогда не спешит с выводами.

В это же время в мастерской Ариэля царил хаос иного рода. Принц, придя с утра, обнаружил, что ящик с ключевыми чертежами его метательного аппарата и «воздушного винта» вскрыт, а сами свитки исчезли. По мастерской были разбросаны другие бумаги, создававшие видимость беспорядка, но Ариэль сразу понял — это целенаправленная кража.

В его груди закипела ярость, белая и беспомощная. Он метнулся во дворец, его неистовый вид заставлял слуг шарахаться в стороны. Он не думал, не анализировал. Единственным человеком, которому он мог предъявить претензию, была сестра, доверившаяся римскому шпиону. Он ворвался в ее покои, не обращая внимания на пытавшуюся его остановить служанку.

— Где они? — прошипел он, подступая к Флавии. Его руки сжались в кулаки.

Флавия, сидевшая над картой, подняла на него удивленный, а затем холодный взгляд.

— Уйди, Ариэль. Ты не в себе.

— Чертежи! Мои чертежи исчезли! Тот твой римский «друг»… ты что, рассказала ему о них? Или просто позволила ему обыскать мою мастерскую, пока ты слушала его сладкие речи о «союзе»?

— Как ты смеешь! — Флавия вскочила, ее глаза вспыхнули. — Я не обязана отчитываться перед тобой за свои знакомства! А твои игрушки никого, кроме тебя, не интересуют!

— Игрушки? — он засмеялся, и в его смехе звучала боль. — Да, для тебя и твоих новых друзей это всего лишь игрушки! Для меня же это… — он запнулся, не в силах подобрать слова, чтобы до нее достучаться. — Ты так хочешь власти? Хочешь угодить Риму, что готова продать собственного брата?

— Выйди, — ее голос упал до ледяного шепота, полного непередаваемой обиды и гнева. — Выйди, пока я не велела страже вышвырнуть тебя.

Они стояли, тяжело дыша, разделенные не просто пространством комнаты, а целой пропастью непонимания и взаимных обид. Доверие, то хрупкое братское доверие, что всегда было их опорой, дало первую, страшную трещину.

Этот разрыв стал катализатором для Флавии. Оставшись одна, она не плакала. Она смотрела в окно на безмятежный сад, и в ее душе бушевала буря. Оскорбительные слова брата, холодный расчет Луция, давящий груз ожиданий — все это смешалось в единый клубок. Ей нужно было доказать всем, и в первую очередь себе, что она не марионетка. Что ее решения взвешены и мудры.

Вечером она отправилась на прогулку по наименее охраняемой части дворцового парка, туда, где за высокой оградой начинался частный сад одного из советников Энея. Она надеялась на уединение, но вместо этого услышала приглушенные голоса. Один из них был ей знаком — низкий, уверенный бас Луция. Другой — грубый, с акцентом простолюдина-легионера.

Она замерла за стволом старого кипариса, слившись с тенью.

— …ничего не подозревает, — говорил солдат. — Жрецы выполнили свою часть. Чертежи у нас.

— Отлично, — послышался голос Луция. — Теперь осталось дождаться корабля. Как только «Орел» войдет в гавань, мы используем эти чертежи, чтобы дискредитировать принца. Скажем, его богопротивные машины разгневали богов и навлекли гнев Рима. Аристократия, недовольная реформами, поддержит нас. Принцесса… она уже на крючке. Сломить ее будет делом техники.

Ледяная волна прокатилась по телу Флавии. Каждое слово было ударом хлыста. Ее использовали. Ее считали глупой, податливой девчонкой, которую можно обвести вокруг пальца. Ариэль был прав. Горькая, унизительная правда обожгла ее до самого сердца. Но вместе с унижением пришло и странное, ясное спокойствие. Туман сомнений рассеялся, обнажив уродливую, но четкую картину предательства. Она не стала слушать дальше. Она тихо, как тень, скользнула назад, во дворец.

Она пришла к матери не как испуганная дочь, а как наследница престола, осознавшая свою ошибку. Арсея сидела в своей келье для медитаций, уставленной свитками с историческими хрониками. Она увидела лицо дочери и без слов поняла, что случилось нечто важное.

— Мать, — начала Флавия, и ее голос был ровным, но напряженным, как тетива лука. — Я была слепа и глупа. Римлянин… Луций… он заговорщик и шпион.

Она все выложила, без утайки: его намеки, свои сомнения, горькую ссору с Ариэлем и подслушанный разговор. Она ждала упреков, осуждения, но Арсея лишь внимательно слушала, ее мудрые глаза были полны не гнева, а понимания.

Когда Флавия замолчала, Арсея подошла к окну.

— Власть, дочь моя, — тихо проговорила она, — это не бремя, которое ты несешь, потому что должна. Это выбор, который ты делаешь каждый день. Каждое мгновение. Даже ошибочный. Даже тот, что ведет к краю пропасти. Ты совершила такой выбор. Поддалась лести, усомнилась в своем пути. И теперь ты совершаешь следующий. Ты признаешь ошибку и готова ее исправить.

Она повернулась к дочери.

— Это и есть взросление. Не в том, чтобы никогда не ошибаться, а в том, чтобы найти в себе силы посмотреть своей ошибке в лицо и принять ее последствия. Ты только что прошла свой первый, по-настоящему взрослый урок.

Арсея обняла ее, и в этом объятии не было снисходительности. Было равенство двух правительниц, одна из которой передавала эстафету мудрости другой.

— Что же нам теперь делать? — спросила Флавия, чувствуя, как груз вины и страха сменяется решимостью.

— Мы дадим им войти в гавань, — ответила Арсея. — Но встретим их не как гостеприимные хозяева, а как готовые к бою защитники своего дома. Пойди, найди отца. Расскажи ему все. Пришло время действовать.

Ночь опустилась на Кабос, но Флавия не могла уснуть. Адреналин и осознание надвигающейся бури будоражили кровь. Она вышла на свой балкон, вдыхая прохладный воздух, пытаясь унять дрожь в руках. В саду, внизу, она заметила движение. Это был молодой офицер стражи, Марк, сын одного из верных советников Энея. Он нес ночной дозор. Их взгляды встретились. Он не был красавцем, как Луций, но в его лице была та самая твердая, незыблемая преданность, которой ей так не хватало. Он молча склонил голову в почтительном приветствии. И тогда Флавия, движимая внезапным порывом, жестом позвала его подняться. Он вошел, смущенный и настороженный.

— Принцесса, все в порядке?

— Нет, — просто ответила она. — Но будет.

Она подошла к нему близко. Он стоял, не смея пошевелиться.

— Ты давно служишь нам, Марк. Ты всегда был верен.

— Это моя обязанность и честь, госпожа.

— А сейчас, — ее голос дрогнул, выдав накопившееся напряжение, — мне нужна не верность подданного. Мне нужна… опора.

Она положила ладонь на его кисть, сжимавшую рукоять меча. Ее прикосновение было холодным. Он накрыл ее руку своей, большой, теплой и шершавой. В этом жесте была такая простая, безмолвная поддержка, что у Флавии навернулись слезы. Она не стала их сдерживать.

Он не говорил пустых слов утешения. Он просто взял ее за руку и потянул к себе. Их поцелуй был испепеляющим, как молния. В нем было спасение. Их близость в ее покоях была наполнена страстной неистовости. Это было тихое, яростное утверждение жизни. Каждое прикосновение, каждый вздох были отпором тому холодному расчету, что предложил ей Луций. В объятиях Марка не было ни лести, ни скрытых целей. Была лишь простая, сильная правда мужчины, готового защищать ее и ее дом. И в эту тревожную ночь, накануне возможной войны, эта правда была для Флавии единственным якорем, удерживающим ее от шага в пропасть. Она отдавалась ему с отчаянием, ища и находя в его силе ту самую опору, что позволит ей наутро стать той правительницей, какой ей и было суждено быть.