Утро на Кабосе принесло с собой не солнечное спокойствие, а грозовые тучи предстоящего разговора. Арсея, оставив спящего Энея, поспешила в покои матери. Метера уже ждала ее, сидя в своем кресле с видом непоколебимой властности.

— Как спалось в родных стенах? — спросила она, и в ее голосе не было материнской нежности, лишь холодная формальность.

— Прекрасно, — коротко ответила Арсея, чувствуя, как подступает ком к горлу.

— Тогда расскажи подробнее, как погибли твои мужчины. Я хочу знать все детали.

— Все было так, как я и говорила. Они утонули во время шторма.

— Почему же тогда Эней остался жив? — удар был точным и безжалостным.

— Его вытащили из воды полумертвого, — голос Арсеи дрогнул. — Видимо, такова была воля богов.

Метера покачала головой, и в ее глазах читалось не столько сомнение, сколько раздражение.

— Я не имею ничего против этого юноши. Но уважающая себя женщина, а уж тем более будущая царица, обязана иметь гарем. Это Закон.

— Я не думаю, что это необходимо, — попыталась возразить Арсея, вкладывая в слова всю свою любовь к Энею.

— В чем причина твоего упрямства? — голос Метеры стал опасным и тихим.

— Я люблю его!

Усмешка тронула губы царицы.

— Я не отбираю его у тебя. Но поверь моему опыту, пройдет время, и он тебе наскучит. Захочется новизны.

— Ты ошибаешься! — вырвалось у Арсеи, и она сжала кулаки, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Настоящая любовь не терпит деления!

— В моей молодости тоже была любовь, — холодно парировала Метера. — К твоему отцу. Но и она прошла.

— Но, мама...

— Довольно! — голос царицы прогремел, не терпя возражений. — Я приказываю тебе повиноваться!

Арсея, побелев от обиды и бессилия, склонилась в поклоне, глотая горькие слезы.

— Ступай. Я сама займусь отбором в твой гарем. Через три дня он у тебя будет, как того требует Закон!

Не в силах вымолвить ни слова, Арсея выбежала из покоев и бросилась в свою спальню. Эней, уже умывшийся, ждал ее с завтраком. Увидев ее заплаканное лицо, он вскочил и прижал к себе.

— Что случилось, любимая? — его губы мягко касались ее щек, смывая следы слез.

— Мать... она приказала... набрать мне новый гарем! — рыдания вырвались наружу.

— Не плачь, — он гладил ее по волосам, и в его голосе звучала нежность, смешанная с горечью. — Боги на нашей стороне. Они не оставят нас.

— Даже если они отвернутся, я клянусь, ни один другой мужчина не коснется меня!

Он усадил ее к столу, усадив на свои колени, и попытался отвлечь.

— Ваши законы... они так странны для меня. Ни в одной стране, где я бывал, у женщин нет гаремов. Скажи, как здесь появился такой обычай?

Арсея, утирая слезы, начала рассказывать, находя утешение в самой истории. Она говорила об Атлантиде, о мудрых, но жестоких атлантах, наказанных богами, о скитаниях выживших по океану и капитане Кабосе, которому бог Солнца указал путь к этому острову.

—...и тогда, чтобы выжить и увеличить численность народа, первый правитель издал закон о гаремах для женщин, — закончила она. — С тех пор прошли века, нужды в этом уже нет, но закон остался. Моя предшественница, первая царица, не пожелала его менять. Она боялась потерять власть и удовольствия.

— И как ты собираешься противостоять векам традиций? — спросил Эней, и в его глазах читалась не насмешка, а глубокая тревога.

— Открыто идти против матери я не могу. Но когда я займу трон... я изменю закон.

— Боюсь, это случится не скоро, — тихо сказал он. — А имея множество мужчин вокруг, всегда есть соблазн... — он не договорил, но смысл был ясен.

— Не говори так! — она отстранилась, и в ее глазах вспыхнули огоньки гнева. — Я не променяю тебя ни на кого! Как ты смеешь не верить мне!

— Это пока! — вырвалось у него, и в этих словах выплеснулась вся его боль, ревность и страх перед будущим.

— Я убью тебя за эти слова! — вскрикнула она и с яростью набросилась на него, но ее удары были слабыми, отчаянными.

Он схватил ее за руки, легко обезоружив, и притянул к себе. Его губы нашли ее губы в поцелуе, который был не лаской, а битвой — битвой за доверие, за будущее, за их любовь. Сопротивление Арсеи сначала было яростным, но под натиском его страсти, в которой смешались отчаяние и безумная нежность, оно растаяло. Она ответила ему с такой же яростью, впиваясь в него, словно пытаясь вдохнуть в него свою верность, доказать ее на языке, который он не мог оспорить — на языке плоти.

Они забыли о завтраке, о законах, о гневе матери. В этот миг существовали только они двое, а их страсть была одновременно и щитом от внешнего мира, и мостом через пропасть непонимания, что начала было зиять между ними.