Наступила пауза, Малфой вытащил из воздуха газету и протянул ей. Она с любопытством выхватила её из его пальцев.

— Ты явно извлекла пользу из чтения, — сказал он, когда она развернула газету.

«Мирные переговоры в Скандинавии!» — кричали буквы на первой полосе.

Она слегка усмехнулась про себя, просматривая статью.

— Как ты догадалась? — спросил он после минуты молчания.

Она подняла глаза от газеты.

— Насчет этого? — невинно сказала Гермиона, указывая на статью.

Он закатил глаза.

— Нет.

Уголок ее рта слегка дернулся.

— Я целительница, — сказала она, затем посмотрела на свои запястья. — Или, по крайней мере, ею была. Я специализировалась на исцелении темной магии. Я знаю признаки магической коррозии. Слишком большая концентрация использования темной магии начинает превращаться в яд в организме. Тело и собственная магия пытаются побороть это. Но как только темная магия проявляется на клеточном уровне, пути назад нет. Темная магия пожирает тело изнутри.

Она отложила газету в сторону.

— Магия, конечно, все еще очень сильна в нем. Он до сих пор является одним из самых могущественных волшебников в мире. Но физически слабеет. Даже вся эта кровь единорога, в которой он купается и которую поглощает, не может в достаточной мере справиться с симптомами. Лежать в оцепенении в змеином гнезде — попытка оттянуть неизбежное. Даже если он бессмертен, то скоро станет всего лишь тенью. Он растворится в эфире. И теперь, когда Гарри мертв, у него не будет возможности возродиться снова. Если все его крестражи будут уничтожены, он просто перестанет существовать.

Малфой резко взглянул на нее, и она встретилась с ним взглядом.

— Эти связующие предметы называются крестражами, не так ли? — спросила она.

Он медленно кивнул.

— Новое воспоминание? — сказал он.

Она кивнула.

— Во время приступа, — ответила Гермиона, откидываясь на спинку стула. — Орден охотился за ними. Это была задача Гарри и Рона.

— Что-нибудь еще? — спросил он низким и опасным голосом.

— Рон был расстроен количеством жертв. Мы умирали с голоду. Я сомневаюсь, что это та информация, которую ты не знал, — тихо сказала она. Девушка пристально посмотрела на него, ожидая, что он немедленно вторгнется в ее сознание. Для проверки. Он просто смотрел на нее.

Она отвела взгляд, а через минуту оглянулась и заколебалась.

Малфой заметил ее внимание и наклонил голову, выгнув бровь.

— Кингсли Бруствер... — медленно произнесла она. — Ханна не упоминала о нем. Все твердят, что я — это все, что осталось от Ордена. Но я не помню...

— Он погиб за несколько месяцев до Финальной битвы, — сказал Малфой, отводя от нее взгляд. Его челюсть слегка дернулась.

Гермиона подозревала... но все равно почувствовала острую боль в груди, когда услышала подтверждение.

Она была уверена, что уже знает ответ и на следующий вопрос.

— Это ты был тем, кто...

Он встретился с ней взглядом и кивнул.

— Он встал у меня на пути.

18.

Гермиона в замешательстве смотрела на кусок бумаги, который держала в руках.

Она нахмурилась и сложила его вдвое. Сделав это, девушка остановилась в растерянности.

Она больше не помнила, как складывать бумажных журавликов.

Гермиона сделала больше тысячи таких фигурок. Больших и маленьких. Она помнила, как складывала их одну за другой изо дня в день.

Теперь же девушка не понимала, в какой последовательности нужно складывать бумагу. Сначала по диагонали? Может, в первую очередь пополам, а потом еще раз вдвое? Она испробовала оба варианта.

Гермиона не могла вспомнить. Это знание… Оно исчезло.

У нее не было на руках ни одного из уже сделанных журавликов, чтобы развернуть его и попытаться повторить процесс заново. Эльфы всегда уничтожали все фигурки к концу дня.

Гермиона вздохнула и отложила бумагу в сторону.

Видимо, она забыла, как складывать оригами, во время недавнего приступа. Возможно, он повредил ее мозг.

Воспоминания каким-то образом испарились, не оставив и следа.

Теперь она не помнила ни того, зачем делала журавликов, ни того, когда вообще этому научилась. Скорее всего, в младшей школе.

Гермиона надела мантию и отправилась на улицу.

Поместье выглядело мрачно и тоскливо. Зима пыталась отвоевать последние морозные дни перед приходом весны. Стекла окон по утрам были покрыты инеем. Но все же становилось теплее, и порой несколько дней подряд шел дождь.

Сегодня лишь слегка моросило, так что Гермиона продолжила путь по окрестностям.

Теперь она могла гулять в одиночку почти по всему поместью и прилегающей к нему территории. Но открытые пространства все еще оставались для нее проблемой.

Порой, когда Гермиона пыталась покинуть пределы живой изгороди и пройти дальше, к простиравшимся вдаль лугам, она чувствовала себя так, словно ее тело вскрывают заживо. Казалось, кто-то вытягивает из нее всю жизненную энергию. В эти моменты рассудок покидал ее, оставляя один на один с ощущением абсолютного, неконтролируемого страха.

Она не могла… была не в силах справиться с ним.

Гермиона не знала, сможет ли когда-нибудь преодолеть этот страх. Получится ли у нее излечиться от агорафобии. Казалось, что страх пронизывал всё ее существо, жил в каждой клетке тела и сжимал ее горло и легкие в невидимых тисках, не позволяя дышать.

В дни, когда не было дождя, Гермиона проводила большую часть времени на улице. В поместье она возвращалась в испачканной грязью одежде, портя начищенные до блеска полы в коридорах. В домах волшебников не было ни ковриков у двери, ни щёток для обуви, так как одним взмахом палочки можно было избавиться от любых загрязнений. Каждый день Гермиона извинялась про себя перед эльфами за оставленные следы.

Так проходили дни. Один похожий день сменялся другим.

Гермиона просыпалась и завтракала. Несколько раз перечитывала газету. Раньше, до того, как она разучилась делать оригами, девушка бы занимала себя фигурами из бумаги. Потом обедала. Гермиона часами гуляла по окрестностям поместья в те дни, когда позволяла погода. Если шел сильный дождь, она выходила на улицу лишь ненадолго, а потом возвращалась в свою комнату и занималась физическими упражнениями, пока не чувствовала, что едва хватает сил, чтобы встать. Принимала душ. Гуляла по комнатам поместья. Ужинала. Иногда Малфой приходил для очередного сеанса легилименции, иногда — чтобы безразлично трахать ее на столе. Потом она ложилась спать. На следующее утро все повторялось заново.

И так каждый день.

Ничего, кроме новостей из газет, не разбавляло эту рутину.

Гермиона ни с кем не говорила, кроме Малфоя и Страуд.

Понимание того, что программа увеличения магической популяции — это обман, ничего не меняло. Не имело значения и то, что Волдеморт умирает.

Не для нее.

Малфой все еще проводил все свое время в попытках поймать того, кто разрушил медальон. Когда он приходил в ее комнату, чтобы в очередной раз изучить воспоминания, то выглядел заметно изможденным. Он лишь ненадолго вторгался в ее сознание, словно опасаясь, что может навредить ей и вызвать еще один приступ.

Гермиона начала подозревать, что Волдеморт регулярно пытал Малфоя Круциатусом. Каждый раз, когда тот докладывал, что до сих пор не поймал нападавшего.

Она поняла, что он возвращался в поместье побледневшим вовсе не от ярости. Всему виной были пытки. На самом деле, он выглядел так, словно его наказывали Круциатусом ежедневно. Каждый раз, когда Гермиона видела его, симптомы последствий заклинания проявлялись все сильнее и сильнее.

Влияние Круциатуса на человека всегда было несложно заметить. Волшебник, постоянно находящийся под действием этого заклинания и даже сумевший сохранить рассудок, будет вынужден иметь дело с неприятными последствиями для организма. Руки Малфоя... они дрожали так же, как до сих пор иногда дрожали руки Гермионы. Она гадала, лечил ли его кто-то. Было ли у него вообще на это время.

Малфой точно проходил какую-то исцеляющую терапию восстановления, решила Гермиона. Даже она получила лечение после своего приступа. И Малфой, скорее всего, обратился к тому же целителю. Возможно, у него был личный лекарь, которого он заполучил еще во время войны. Гермиона не могла представить себе Малфоя, терпеливо ожидающего своей очереди в коридорах больницы Святого Мунго.

Она старалась не замечать его симптомы. Болезненную бледность. Спазмы и дрожь в руках. Расширенные зрачки. Гермиона напоминала себе, что он охотится за последними оставшимися членами Ордена. И каждый раз, когда Малфой возвращался в поместье с явными последствиями пыток, означал, что он провалил задание, а Орден выжил.

Но это все равно терзало Гермиону как целителя. Ухудшение его состояния, которое она не могла не замечать. Из-за этого ее постоянно мучила совесть.

Гермиона старалась игнорировать ее.

Волдеморт умирал. Дни его были сочтены, и Малфой, зная об этом, продвигался вверх по службе, пытаясь стереть остатки Ордена с лица земли. Раньше она старалась понять, почему он так покорно подчинялся любым приказам. Малфой спокойно отреагировал даже на то, что к нему прислали Грязнокровку, которая должна была стать матерью его детей. Теперь она знала почему. Он был готов сделать все, что угодно, чтобы остаться на хорошем счету у Волдеморта.

Рон был прав. Малфой, по всей видимости, считал себя его преемником. Да и почему бы ему так не думать? Верховный Правитель. Правая «Рука Смерти» Темного Лорда. Когда Волдеморта не станет, кто осмелится спорить, что Малфой — самый подходящий кандидат на роль следующего Повелителя? Ни один другой Пожиратель не мог сравниться с ним по могуществу.

Малфой, без сомнения, собирался стать следующим Темным Лордом. И Гермиона была уверена, что он достигнет своей цели, если только Волдеморт не убьет его раньше.

Она думала о том, каким Темным Лордом мог бы стать Малфой. Для чего ему вообще это было нужно? Гермиона до сих пор не могла разобраться. Возможно, она так никогда и не узнает этого. Она всегда гадала о мотивах Малфоя, но все равно никак не могла понять его.

«Он заслуживал смерти, — думала девушка про себя. — Заслуживал пыток Круциатусом. Этот мир однозначно станет лучше, если Драко Малфоя убьют или доведут до сумасшествия Круциатусом».

Но Гермиона чувствовала себя странно, представляя Малфоя в одной палате с душевнобольными. Девушка ощущала, будто каким-то образом виновата в том, что бездействовала и просто наблюдала, как ежедневные пытки калечат Малфоя.

Гермиона ничего не могла сделать, даже если бы захотела. Она хладнокровно повторяла себе это, бродя по дорожкам лабиринта из живой изгороди. Она и не хотела помогать ему. Малфой был Пожирателем Смерти. Никто не заставлял его вступать в ряды последователей Волдеморта или убивать Дамблдора. Его не принуждали стать тем, кто уничтожит всех членов Ордена и большую часть Сопротивления. Малфой заслуживал всю ту боль, что сопровождала его служение Темному Лорду. Он заслуживал даже большего.

Если Гермиона не сможет убить его своими руками, то это вполне способен сделать Волдеморт своей бесконечной жестокостью. То, что Малфой мог умереть от рук своего хозяина, казалось удачной насмешкой судьбы. Мысли об этом радовали Гермиону.

По крайней мере, должны были радовать.

Она вздохнула и остановилась, прижав основания ладоней к глазам, стараясь прекратить думать обо всем этом.

Видимо, Гермиона сумела сохранить крупицы сострадания даже для таких бесчеловечных монстров. Она всегда испытывала отвращение к самой идее пыток. Даже наблюдать за наказанием для Амбридж было невероятно тяжело. Очевидно, что девушка не могла не обращать внимания и на Малфоя.

В следующий ее период фертильности Гермиона чувствовала себя еще хуже из-за зелья плодородия.

С его приближением ее грудь увеличилась на несколько размеров. Это особенно явно ощущалось без наличия лифчика, который мог бы поддерживать грудь, ставшую болезненно чувствительной от каждого движения. Низ живота опух так, словно она уже была на ранних сроках беременности. Это было ужасно. Мысли о беременности переставали быть далекими и эфемерными, когда Гермиона видела себя в таком состоянии.

Она часто плакала из-за резкой смены настроения. Одежда перестала подходить по размеру. Из-за последствий приема зелья Гермиона не могла тренироваться. Она чувствовала себя невероятно уставшей. Свернувшись калачиком в своей кровати, девушка пыталась игнорировать все изменения, происходившие в ее теле.

Когда однажды посреди ее комнаты снова появился стол, оказалось, что теперь ей стало неудобно лежать на нем, потому что весь вес ее тела давил на ее чувствительную грудь. Гермиона тяжело сглотнула. Все ее тело стало слишком чувствительным, особенно в тех местах, о которых она бы с радостью не думала. Когда девушка услышала щелчок открывающейся двери, то постаралась сосредоточиться на боли, еще сильнее перенеся вес на грудь и игнорируя любые другие ощущения.

«Пожалуйста, не забеременей. Пожалуйста, не забеременей», — молила она собственное тело.

Спустя пять дней, когда Малфой появился в комнате Гермионы, чтобы провести сеанс легилименции, он, казалось, стал выглядеть лучше. Не таким бледным и измученным. Девушка боялась, что это означало его продвижение в расследовании.

Малфой с осторожностью изучал ее воспоминания. Более досконально, чем в прошлый раз, но все еще очень аккуратно, не пытаясь проникнуть в скрытые части сознания. Он повторил разговор Гермионы с Роном несколько раз, словно пытаясь рассмотреть его детально. Добравшись до ее переживаний по поводу его пыток, Малфой покинул ее сознание.

— Волнуешься за меня, Грязнокровка? — спросил он насмешливо. — Должен признать, никогда не думал, что доживу до того дня, когда ты будешь переживать за меня.

— Не обольщайся, — сухо ответила Гермиона. — Даже Амбридж вызывала у меня жалость, когда ее пытали. Но я все равно с радостью станцую на ее могиле.