Шестьдесят шесть, шестьдесят восемь, семьдесят, семьдесят два…

Конечно, была вероятность, что Гермиона чего-то не знала. Малфой проводил по несколько дней вне дома, в течение которых мог заниматься чем угодно. Она могла не догадываться и о десятой части его поступков.

Гермиона точно что-то упускала из вида. Какой-то нюанс, не дававший ей покоя, который она не могла разглядеть. Что-то не сходилось. Словно отсутствовала важная часть головоломки, которую девушка никак не могла решить.

Сто тридцать два. Сто тридцать четыре. Сто тридцать шесть.

Гермиона ощутила, как у нее в голове словно что-то щелкнуло, и в ее сознании всплыли строки, написанные на странице какой-то потрепанной книги.

Менять приемы, дабы отвлечь внимание, тем паче враждебное. Не держаться начального способа действия — однообразие позволит разгадать, предупредить и даже расстроить замысел. Легко подстрелить птицу, летящую по прямой; труднее — ту, что кружит. Не держаться до конца и второго способа, ибо по двум ходам разгадают всю игру. Коварство начеку. Чтобы его провести, немалая требуется изощренность. Опытный игрок не сделает того хода, которого ждет, а тем более жаждет, противник. Явит один умысел, дабы проверить соперника помысел, а затем, круто повернув, нападает врасплох и побеждает. Хитрость сражается, применяя стратагемы умысла: никогда не совершает то, о чем возвещает; целится так, чтобы сбить с толку; для отвода глаз искусно грозит и внезапно, где не ждут, разит, непрестанно стараясь обморочить. Иная игра, иные приемы — теперь хитрость рядится в одежды бесхитростности, коварство надевает маску чистосердечия. На помощь тогда приходит наблюдательность; разгадав дальновидную цель, она под личиной света обнаруживает мрак, изобличает умысел, который, чем проще кажется, тем пуще таится. Так, коварные тучи Пифона борются со светозарными лучами Аполлона.

Гермиона остановилась, пытаясь вспомнить, откуда знала эти слова. Их не было ни в одной из книг, которые приходили ей в голову. Казалось, она просто выучила какой-то отрывок текста. Пытаясь повторить цитату, Гермиона вспомнила, как когда-то заучивала ее.

Хитрость рядится в одежды бесхитростности, коварство надевает маску чистосердечия.

Она повторила фразу несколько раз.

Продолжив путь по дорожкам лабиринта, девушка стала считать, прибавляя три к каждому следующему числу. Она собиралась добраться до сарая в саду.

День продолжился без каких-либо значительных событий, заполненный только ее бессмысленными подсчетами. Во время очередной прогулки по территории, прилегавшей к поместью, Гермиона так и не нашла ничего, что бы могло ей как-то пригодиться.

Сарай, к которому ее направил Малфой, оказался закрыт.

Она узнала, что Малфой держит целую конюшню крылатых коней: абраксанской, гранианской и эфонской пород. Лошади следили за каждым шагом девушки возле ограды и громко били копытами, стоило ей приблизиться.

Изящный гранианец был единственным, кто не отшатнулся от Гермионы. Он взмахнул своими дымчатыми крыльями и просунул нос сквозь решетчатый забор конюшни, издавая громкое ржание.

Гермиона мягко погладила морду животного и почувствовала тепло его дыхания на внутренней стороне ладони. Если бы она не была под воздействием зелья, то точно расплакалась бы от осознания, что этот конь — единственное не желавшее ей зла живое существо, которого она коснулась за долгое время.

Девушка простояла рядом со скакуном несколько минут, продолжая почесывать его лоб и нос, пока тот обнюхивал ее мантию в надежде отыскать спрятанное яблоко или морковь. Когда конь ничего не нашел, то просунул морду обратно сквозь прутья конюшни и перестал обращать на Гермиону внимание.

Она ещё долгое время стояла возле конюшни. Гораздо дольше, чем следовало.

Гермиона пошла дальше по одной из многочисленных дорожек, и та вывела ее к главному входу во владения Малфоев. Огромные ворота из кованого железа были заперты. Конечно же, они не открылись для нее. Гермиона даже не была уверена, как бы она поступила в противном случае.

Она гуляла по окрестностям поместья, пока не заметила, что устала.

Девушка отыскала семейное кладбище. Бесчисленные надгробия и склепы были погребены под толщей снега. Род Малфоев был по-настоящему древним.

Только один склеп оказался расчищенным от снега. Возле входа с каждой стороны двери цвели зачарованные нарциссы. Гермиона прочитала слова, выгравированные на мраморе:

«Нарцисса Блэк Малфой. Любимая жена и мать. Astra inclinant, sed non obligant»*.

Огромный надгробный камень с надписью: «Беллатриса Лестрейндж» возвышался рядом. На нем был изображен фамильный герб Блэков. Внизу чернела надпись:

«Toujours Pur»**.

Гермиона покинула кладбище и продолжила гулять по окрестностям. Казалось, они были бесконечными. И абсолютно изолированными. Заснеженные холмы, на которые, по всей видимости, не ступало ни одно живое существо, ослепляли своей нетронутой белизной под ясно-голубым небом.

Гермиона бродила снаружи, даже когда стемнело. Она рассматривала светящиеся в небе созвездия, пока не почувствовала, как спадает эффект зелья.

На следующее утро девушка чувствовала себя так, словно умирает. Стоило проснуться, как ее сразу вырвало на пол рядом с кроватью. Только несколько часов спустя она смогла встать и доковылять до ванной. Гермиона не знала, будет ли она когда-нибудь в силах выработать иммунитет к действию зелья, но чувствовала, что может умереть, если станет и дальше принимать его. Даже, если Малфой пришлёт очередную склянку, она сомневалась, что решится выпить его ещё хоть раз.

Два дня девушка справлялась с последствиями приема зелья. Гермиона сидела на подоконнике, прислонившись к окну, дрожа и покрываясь испариной, пока снадобье полностью не вышло из ее организма. Когда лихорадка немного отступала, она снова и снова думала о Малфое и комнате в Южном крыле. На вторую ночь ей приснилась Джинни.

Она сидела, сгорбившись на полу возле кровати, и тихо всхлипывала. Девушка резко повернулась, когда Гермиона вошла в комнату. При виде подруги лицо Джинни исказила гримаса страдания. Грудь девушки сотрясалась от рыданий, из приоткрытого рта вырывалось рваное дыхание. Даже ее рыжие волосы были мокрыми от слез.

Гермиона подошла ближе. Волосы Джинни рассыпались по плечам, открывая взору шрам, рассекавший одну сторону лица девушки от лба до подбородка.

— Джинни, — позвала Гермиона, — Джинни, в чем дело? Что случилось?

— Я... я не знаю... — Джинни заплакала еще сильнее.

Гермиона опустилась на колени рядом с подругой и обняла ее.

— Боже, Гермиона, — плакала Джинни. — Я не знаю, как...

Джинни замолчала, пытаясь отдышаться. Сдавленные прерывистые звуки вырывались из ее горла, пока она боролась со спазмами в легких.

— Успокойся. Дыши. Тебе нужно дышать. Скажи мне, что случилось, и я помогу тебе, — пообещала Гермиона, успокаивающе поглаживая плечи подруги. — Просто дыши. Я буду считать. Вдохни на счёт «четыре». Задержи дыхание. Выдыхай через нос на счет «шесть». Попробуем вместе. Я буду дышать одновременно с тобой, хорошо? Ну же, дыши вместе со мной. Я рядом.

Джинни только сильнее заплакала.

— Все в порядке, — продолжала твердить Гермиона, делая глубокие демонстративные вдохи, чтобы Джинни пробовала повторять за ней. Она крепко обняла Джинни, чтобы та почувствовала, как размеренно расширяется и сужается ее грудная клетка. Она надеялась, что Джинни начнет неосознанно подстраивать свое дыхание под этот ритм.

Девушка продолжала плакать еще несколько минут, прежде чем ее дыхание наконец начало восстанавливаться.

— Ты расскажешь мне, что случилось, или мне лучше сходить за кем-нибудь другим? — спросила Гермиона, когда убедилась, что Джинни перестала задыхаться от слез.

— Нет! — резко ответила девушка. — О Боже! Я не...

Джинни снова зарыдала, уткнувшись в плечо Гермионы.

Она продолжала плакать, пока Гермиона, наконец, не проснулась.

Девушка прокрутила сон в голове.

Джинни редко плакала. Когда умер Перси, она провела в слезах несколько недель. Но чем дольше шла война, тем реже девушка плакала. Как и все остальные. Джинни едва ли пролила слезинку, когда прокляли ее отца и когда не стало Джорджа.

Гермиона не помнила, чтобы подруга когда-нибудь впадала в подобную истерику.

Девушка прокручивала воспоминание снова и снова, пытаясь в нем разобраться.

Она забыла, что у Джинни был шрам на лице. Судя по виду, казалось, что ему было уже несколько месяцев, но Гермиона не могла толком вспомнить, что произошло. Шрам выглядел так, словно кто-то содрал кусок кожи с лица Джинни.

Гермиона не могла вспомнить, была ли она той, кто залечил ее рану.

* «Astra inclinant, sed non obligant» — «Звезды направляют, но не обязывают нас».

** «Toujours Pur" — «Чистота навеки».

Отрывок и фраза, которые вспомнила Гермиона, взяты из трактата «Наука Благоразумия» испанского писателя Бальтасара Грасиана.

Примечание к части

Арт к главе.

Автор Dralamy Словно ты ее прячешь https://www.instagram.com/p/CAJKfVFhX7f/?utm_source=ig_web_copy_link

15

У Гермионы снова наступил период, благоприятный для зачатия.

Стол вновь появился в центре комнаты, и она почувствовала себя смирившейся со своей участью. Это начало казаться неизбежным.

Неизбежность.

Гермиона со стыдом поняла, что начинает привыкать к своей клетке.

Малфой собирался насиловать ее за столом, и эта мысль стала для нее обыденной. Даже понятие «изнасилование» начинало казаться не совсем верным.

Все будто становилось...

Менее пугающим.

Физически и морально страх начал исчезать по мере того, как разум заставлял ее приспосабливаться. Она не чувствовала тошноты. Сердце не колотилось в груди от ужаса. Мучительное ощущение внутри не было таким гнетущим — она перестала задыхаться от паники, когда думала об этом.

Ее разум метался в попытке логически оправдать этот процесс. Пытаясь заставить ее адаптироваться. Заставить ее жить дальше и оставить попытки самоубийства.

Если положение в доме перестанет ее тревожить, у нее будет меньше шансов сбежать. Меньше шансов спровоцировать Малфоя.

Гермиона могла понять это с научной точки зрения. С точки зрения целительницы, она могла бы объяснить физиологию и психологию своего поведения. Оставаться в состоянии постоянного страха, стресса и тревоги было невыносимо. Ее организм не мог всегда поддерживать ее на эмоциональном пике. Она либо будет вынуждена адаптироваться, либо в конце концов сойдёт с ума. Зелье, которым накачивал её Малфой, вероятно, помогало притупить ее желание бороться.

Понимание науки этого явления не делало осознание лучше. От этого становилось только хуже. Гермиона знала, что будет дальше.

Она адаптируется и привыкнет к своей жизни в поместье.

Эта мысль потрясла ее до глубины души.

Девушка продолжала смотреть на стол, не зная, что с ним делать. Она не понимала, как ей бороться. Без возможности сопротивляться больше, чем уже сопротивлялась.

Малфой не делал ничего такого, что причиняло бы ей боль. Это было даже хуже, чем если бы ее пытали. Отсутствие боли заставляло ее отвлекаться от своего положения пленницы.

Гермионе нужно было бежать. Вот и все. Побег или хотя бы шанс на него. Нужно найти способ выбраться. Где-то должен существовать выход. Ни одна клетка не была идеальной. Никто не был идеальным. В Малфое должно быть что-то, что она могла бы использовать против него. Ей просто нужно выяснить, что это.

Она должна. Она просто обязана это сделать.

Девушка продолжала повторять про себя эту мантру, даже когда пересекла комнату и наклонилась на стол. Ноги врозь.

Не позволяя себе думать о происходящем. Не позволяя себе думать о неудачах.

«Я убегу, — пообещала она себе. — Убегу в место, полное доброты и тепла, и буду свободна».

Гермиона зажмурилась, снова и снова повторяя про себя это обещание, пока не услышала щелчок двери.

Она наблюдала, как сменяются январские дни.

Малфой приходил пять раз. На шестой день он вошёл в комнату и молча изучил ее воспоминания. Он казался озадаченным.

Затем девушка была предоставлена самой себе.

Она складывала оригами. Планировала осмотреть поместье. Осматривала поместье. Читала газету.

Информации о военных действиях становилось все меньше с каждым днём. Общественное увлечение суррогатами медленно начинало поглощать страницы светской хроники. Женщины в красном все чаще и чаще появлялись на публике. Их стали выставлять напоказ, водили в оперу, обращались с ними, как с экзотическими домашними животными. Фотографии их фигур в шляпах всегда сопровождались едким сарказмом авторов статьи и догадками на тему возможных беременностей. Неназванные источники утверждали «о большой вероятности того, что Флинты добавят новое имя к семейному гобелену к концу года».

Целительница Страуд была неразговорчива с репортерами, что только подливало масла в огонь для дальнейших спекуляций.

Панические атаки Гермионы, казалось, остались в прошлом. Она знала свои границы и старалась не преступать их. Когда девушка была сосредоточенной и занималась изучением портретов и осмотром поместья, она могла оставаться спокойной. Когда старалась не думать о войне и о том, что все, кого она знала, погибли.

Постепенно Гермиона так хорошо научилась держать себя в руках, что на мгновение забывала обо всем. Она делала вздох и представляла любой момент, где не чувствовала себя разбитой, опечаленной или отчаявшейся.

Чувство вины, которое обрушивалось на нее мгновением позже, было холодным и горьким, как морская вода.

Гермиона замирала на мгновение, а затем проглатывала комок ужаса в горле и повторяла свою клятву бежать.

Но она не могла сбежать.

Девушка исследовала поместье сверху донизу. Она обнаружила набор волшебных шахмат и играла партии против самой себя. Строила карточные башни из колод карт, которые нашла в ящике стола. Навещала лошадей.