Ретт: Ты жив?

Тео: Да. Почему?

Ретт: Было приятно познакомиться с тобой.

Тео: Что это должно значить?

Я меряю шагами комнату с телефоном в руке, репетируя, что я скажу, когда позвоню Уинтер. Извинений недостаточно, поэтому мне нужно придумать, как я могу извиниться за то, как я сомневался в ней.

Потому что я не просто так задал вопрос об отцовстве. Я усомнился в ее честности. И это то, в чем я никогда не сомневался в Уинтер, какой бы колючей или неприступной она ни была.

Стук в дверь пугает меня, и это, должно быть, Ретт. Он, вероятно, получил нагоняй от своей жены. Держу пари, он придет, чтобы вбить в меня немного разума.

— Что? — рычу я, распахивая дверь гостиничного номера. Весь мир замирает вокруг меня, и я останавливаюсь на месте.

уинтер стоит в коридоре, перекинув через плечо дорожную сумку, глаза прищурены, словно она может задушить меня одним своим взглядом.

Напротив, Виви улыбается мне из своей коляски, держа в руке резиновую курицу Питера.

А когда я смотрю ниже, Питер привязан к концу поводка, дрожа, как всегда.

— Папа! — Я резко поворачиваю голову к Виви, которая указывает на меня. — Папапапа.

— Она только что сказала «папа»?

Бедро Уинтер выпячивается, ее жемчужно-белые ногти стучат по ее бицепсу.

— Она сказала, Тео. Она сказала это вчера вечером впервые, когда увидела тебя по телевизору. И когда я попыталась позвонить тебе и рассказать об этом, ты знаешь, что случилось?

Я сглатываю, но это не помогает комку страха, образующемуся в моем горле. Он застревает там, как будто растет, чем дольше я стою здесь, собирая вещи воедино.

— Это перешло прямо на чертову голосовую почту, Тео. Всю. Ночь. Долго. — Ее губы тонкие, когда она глубоко втягивает воздух через ноздри. Она напоминает мне дракона.

— Ты поэтому здесь?

— Нет, я здесь, потому что хотела лично надрать тебе задницу. Я не спала, потому что всю ночь беспокоилась о тебе, твоем тупом красивом лице и твоем большом талантливом члене. — Одна рука машет по всей длине моего тела. — И просто твое тупое общее благополучие, потому что ты поглощаешь меня.

У меня сжимается живот, но я застыл на месте, сжимая рукой дверь.

— Уинтер, заходи.

— Нет.

— Ты проделала весь этот путь сюда и не собираешься войти?

— Я пришла сюда, чтобы убедиться, что ты цел и невредим. И я это видела.

В одиночестве. Бля. Мои пальцы чешутся схватить ее и затащить сюда вместе со мной.

— Зачем ты взяла Питера?

— Потому что он часть нашей семьи, как бы сильно он мне ни напоминал странную белку из «Ледникового периода». И мне нравится, когда он спит у меня между ног, поэтому теперь он со мной. Прямо как ты.

— Белка из «Ледникового периода»?

— Скажи мне, почему твой телефон сразу переключился на голосовую почту.

Я провожу рукой по волосам и выдыхаю.

— У меня был момент, понятно? Слабый, мелочный, неуверенный. Мне нужна была вечеринка жалости. Ты сказала, что я тебе не нужен. Все остальные меня подкалывали. Мне казалось, что я ничего не могу исправить, и все, что я сделал, это усугубил ситуацию. И я знал, что ты злишься на меня, поэтому я решил выключить его на ночь.

— Тебе не нужно выключать его на ночь, Тео! — кричит она. — Тебе уже пришлось однажды выбросить свой телефон, и это меня чертовски задело. Мне надо было тогда появиться и потребовать, чтобы ты обратил на меня внимание. Но я не сделала этого. Так что теперь я здесь, требуя, чтобы ты обратил на меня внимание.

— Уинтер, мне так чертовски жаль.

— Есть люди, которым ты сейчас нужен. Мы сильнее этого. И да, я злилась на тебя. Это было глупо. Но знаешь что? Я буду злиться на тебя время от времени. Люди, которые вместе, злятся друг на друга. Они говорят дерьмовые вещи, о которых потом жалеют. Это нормально. Быть беспечным Тео, который никого не выходит из себя и у которого никогда не бывает плохих дней, не нормально. Тебе разрешено психовать. — Она замолкает, тяжело дыша. — Но ты должна психовать вместе со мной.

Мой нос горит. Даже Виви теперь выглядит серьезной.

— Прости. — Мой голос ломается, когда я опускаю голову.

— Ты должен психовать из-за меня, потому что я нуждаюсь в тебе. И я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что меня парализует мысль о том, чтобы продолжать жить без тебя. Тебе нельзя отгораживаться от меня. Потому что ты заставил меня нуждаться в тебе, и теперь тебе придется иметь дело с последствиями.

На этот раз я не игнорирую боль в руках. Я тянусь к женщине, стоящей напротив меня, и прижимаю ее к своей груди. Удивленный вскрик вырывается из ее рта от того, как быстро я двигаюсь, но она не сопротивляется. Мои руки обнимают ее крошечное тело, и я глубоко вдыхаю ее теплый аромат корицы сахара, прижимая ее голову к своему сердцу и закрывая глаза, погружаясь в нее.

— Я действительно зла на тебя, Тео.

— Понятно. — Я смотрю на коляску рядом с нами. Широкие темные глаза Виви смотрят на меня. — Я тоже на себя зол.

— Действительно, чертовски зла, — исправляется она.

Я провожу губами по ее волосам.

— Но ты меня любишь?

Она не колеблется.

— Так сильно, что становится больно.

Я сжимаю ее крепче, впитывая, как хорошо она прилегает ко мне. Теплая и мягкая.

— Добро пожаловать в клуб, Тинк.

Она откидывает голову назад и удерживает мой взгляд. Хотя она выглядит усталой, ее глаза сверкают, как в первый раз, когда она оторвала от меня полоску.

— Я люблю тебя. — Она снова произносит эти слова, словно они незнакомы ей во рту, словно она привыкает к тому, как они ощущаются на ее губах.

Как будто это совершенно новый для нее язык.

Мои руки прочесывают теплые золотистые пряди ее волос.

— Я тоже люблю тебя. А теперь зайди сюда, чтобы мы все могли быть вместе, пока ты очень, очень чертовски злишься на меня, а я схожу с ума, потому что люблю тебя и хочу убить твоего бывшего?

Она отстраняется и отряхивает свою идеально чистую одежду.

— Да. Это звучит идеально.

Я смотрю на Питера, который теперь сидит и трясется.

— Я не думаю, что этот отель подходит для собак.

Уинтер усмехается.

— Он едва ли собака, больше похож на крысу или белку. — Она проталкивается мимо меня. Сумка. Коляска. Ребенок. Собака.

Вся моя жизнь в одной комнате. И она права. Я все еще схожу с ума.

Но почему-то мне лучше с ними здесь.

— Здесь нет шлюх, да? — язвительно говорит она, оглядывая комнату, ища доказательства того, что я никогда, никогда не сделаю с ней.

— Только одна, — отвечаю я, обнимая ее сзади и проводя щетиной по ее щеке.

И Уинтер Гамильтон, закатывающая глаза, никогда не чувствовала себя так хорошо.

— Ладно, Тео. — Ретт щелкает пальцами перед моим лицом, пока мы сидим наверху забора.

Я должен слушать. Я должен смотреть. Я должен быть погружен в игру.

Но мои девочки на трибунах.

Та, которая весь день повторяла одни и те же слоги. И та, которая дремала в моей кровати и хмурилась, когда я вернулся в свою комнату с Питером и Виви на руках.

— Все еще злишься на меня? — спросил я.

— Нет, я злюсь на себя.

— Почему?

— Потому что я должна злиться на тебя, но, глядя, как ты катаешься с малышом и чихуахуа, мне хочется... — Она покачала головой и покрутила рукой, пытаясь объяснить.

— Упасть на колени и использовать этот ехидный рот?

Она сердито посмотрела, но ее губы дрогнули. Легчайшее дрожь.

— Неважно. Я все еще злюсь на тебя.

Но теперь она на трибунах, держит нашу дочь. И в паре ковбойских сапог с декоративным стальным носком, тесных джинсах и майке, которая только и делает, что выставляет напоказ ее грудь. Клянусь, на них масло, судя по тому, как свет отражается от круглых верхушек.

— Чувак, проснись нахуй. Включай игру— Ретт тычет меня в ребра, и я отшатываюсь.

— Ой. Больно.

— Поблагодаришь меня потом, когда Уинтер захочет сделать тебе минет в знак поздравления за победу.

Я потираю место, куда он зажал пальцы.

— Грубо.

— Быстрому Огню все равно, кто на трибунах. Он просто хочет, чтобы ты умер. Ты вытащил хорошего быка. Если ты не упадешь, то ты вытащил подлого ублюдка. Не дай ему победить.

Этот комментарий выводит меня из моего возбужденного оцепенения.

— Ты последний гонщик, который уйдет. Этот червяк Эмметт вернулся с хорошим счетом сегодня. Лучше, чем ты набрал вчера вечером. Он не отдаст чемпионат легко, так что пристегнись, Лютик. Тебе нужно будет сильно ударить по шпорам сегодня вечером.

Я киваю. Он прав. Мне придется разозлить этого быка еще сильнее, чем он уже будет. А он уже известен своей гневливостью. Вот почему у него есть место на трассе.

— Плечи назад. Подбородок вниз. И приготовься к смене направления, чтобы не скатиться прямо в колодец. Я буду твоим героем только раз в этой жизни. Понял?

— Понял. — Я чувствую это тогда. Сосредоточенность. Спокойствие. Ощущение, что я сижу там же, где когда-то был мой отец. Делаю то, что он делал.

Каждый раз, когда я поднимаюсь сюда, каждый раз, когда я сажусь на быка, я чувствую себя ближе к отцу, чем где-либо еще.

Мы смотрим на Джуда. Он продержался восемь секунд, но это была простая поездка.

Ничего, что понравится судьям.

— Внимание! Быстрый огонь! — кричит кто-то.

Черный бык бежит по желобу прямо в загон, глаза у него дикие, струйка слюны уже капает изо рта.

Некоторые могут подумать, что сейчас наступает момент, когда нервы берут верх, но для меня все наоборот.

Сейчас все, кроме глупой уверенности в себе, тает. Мой пульс выравнивается. Каждая рациональная мысль в моей голове вырастает крыльями и взлетает.

Я в этом деле лучший. И я собираюсь это доказать.

Я падаю на спину Файра, и он толкает меня, устраивая истерику. Я игнорирую его, дергаю за веревку и поглаживаю ее, чтобы согреть канифоль.

Это вторая натура, шаги, которые я мог бы делать с закрытыми глазами. Я наслаждаюсь надежностью процесса.

Когда моя рука работает над веревкой, я смотрю туда, где сидят Винтер и Виви. Поправка: там, где они стоят. Винтер стоит на ногах, ее тело покачивается вперед и назад. Она опирает Виви на руку, как на сиденье, лицом к рингу. Мне кажется, кто-то сзади говорит ей сесть, потому что ее губы ясно говорят «отвали». Ухмылка кривит мои губы, и я снова обращаю внимание на свою руку. Наматываю веревку. Проверяю натяжение. Перемещаю свое сиденье на спине быка. Даю ему один оборот шпоры, чтобы разозлить его еще больше. Ретт что-то говорит мне, но я блокирую его.

И я киваю. Быстрый огонь ракетами вылетает на ринг, брыкаясь так сильно, что комья грязи, летящие из-под его копыт, попадают в мой шлем. Он яростно разворачивается влево. С моим корпусом, включенным, рука держится в идеальной L, я не позволяю ему сместить меня.

Я держу подбородок опущенным, но не смотрю на землю. Это не то, где я хочу оказаться.

Мои ноги скользят назад. Мои шпоры снова бьют.

Он опускает плечо. Он поворачивается.

Я ожидаю этого и улыбаюсь, когда сохраняю центрированность при изменении направления.

— Попался, ублюдок, — выдавливаю я из себя, наслаждаясь жизнью.

Это одновременно самые быстрые и самые медленные восемь секунд в моей жизни. Звучит сигнал, и я убираюсь оттуда к черту. Рядом со мной подъезжает ковбой, и я тянусь к нему, спускаясь на подъемнике и отдаляясь от быка. Мои дни искушения судьбы, эффектно спрыгивая, закончились. Клоун родео отвлекает Файр Файр, и я направляюсь к стороне, ближайшей к Уинтер. Я перелезаю через забор, срываю шлем и немедленно ищу ее. Виви толкают на руках, потому что она прыгает и кричит. Улюлюкает как сумасшедшая.

— Давай, детка! — кричит она, махая мне рукой.

А когда объявляют счет 96,25, она начинает все сначала. Мне гораздо меньше важен счет, чем смех. Моя грудь распахивается для блондинки, которая «действительно чертовски зла» на меня, но здесь подбадривает свою задницу, как будто я ее самый любимый человек на свете, держа нашу дочь.

Это безумие. Это невероятно. Это маловероятно.

Женщина, которую все мне говорили холодной, злой и недоступной, так полностью моя. И это особенно. Это все.

— Уинтер! — кричу я по крайней мере через десять рядов. — Тащи свою прекрасную задницу сюда!

Ее щеки розовеют, голубые глаза сверкают, как сапфиры. С широкой улыбкой она расталкивает людей в своем ряду, чтобы подняться по лестнице.

Когда она добирается до меня, она поднимается на пару ступенек и, задыхаясь, выпаливает:

— Я больше на тебя не злюсь. Я просто очень, очень возбудилась после этой поездки.

Она говорит это достаточно громко, чтобы вокруг нас раздался трель смеха.

Я целую макушку Виви и дарю Уинтер свою самую понимающую ухмылку, прежде чем прошептать ей на ухо:

— Я буду трахаться с тобой как принцесса или как шлюха?

И как раз перед тем, как поцеловать меня, она хихикает и отвечает:

— Мне все равно, лишь бы ты трахался со мной как с твоей.

Я целую ее в ответ, а затем спрыгиваю с панелей, дерзко подмигивая ей, прежде чем повернуться и зашагать к подиуму, который они переместили на место. Эмметт ждет внизу.

— Не привыкай, Сильва. Ты не так талантлив, как твой отец.

— Очаровательно, Буш. — Я хлопаю его по плечу. Даже этот придурок не может испортить мне хорошее настроение сегодня вечером.

Я перешагиваю через него, используя его плечо как перила, чтобы занять место.

— Я, может, и не такой талантливый, как он, но я такой же хороший, как он. Так что поздравляю с сезоном.

Он ошеломленно смотрит на меня.

Я ухмыляюсь, прежде чем добавить: «Жаль, что я его испорчу».

Костюмы выходят и говорят о вечере — спорте, острых ощущениях, — но мой взгляд снова и снова возвращается к Уинтер. Ретт подошел к ней на заборе, и они оба смотрят. Я отрываюсь от того, чтобы пялиться на нее, когда комментатор просит меня рассказать о моем первом уик-энде после травмы.

— Расскажи нам о своей победе сегодня вечером.

Я беру микрофон из его руки, но снова смотрю на Уинтер, всю блестящую и сияющую. Вся в улыбках и волнении.

Все мое.

— Ну, мой отпуск прошел не так, как ожидалось, — начинаю я. — Реабилитация была довольно простой. Не думаю, что у меня будут какие-то долгосрочные последствия, о которых можно беспокоиться, и это здорово. Но самым ярким моментом стало то, что я провел некоторое время с семьей. — Я киваю подбородком в сторону забора. — Сегодня вечером со мной моя маленькая девочка и моя будущая жена. Они делают эту победу особенной.

Диктор усмехается, и из зала раздается хор «ой!», но мой взгляд прикован к Уинтер.

Она не закатывает глаза на мое выпендривание.

Она подмигивает мне.

— Что-нибудь хочешь сказать своей будущей жене сегодня вечером, Сильва?

Мне не нужно думать дважды.

Я подношу микрофон к губам и бормочу: «Te vivo».

Это лучше, чем «Я люблю тебя».

Это точнее.

Это мы.