— Я не могу понять, почему ты чувствуешь потребность пойти работать в эту грязную маленькую больницу в деревне.

Раньше я думала, что Роб был славным парнем.

Теперь я знаю лучше.

— Ну, Роберт, — протягиваю я, используя его полное имя, чтобы разозлить его, пока засовываю последний свитер в свой переполненный чемодан. — Не уверена, знаешь ли ты, но есть люди — настоящие живые — которые живут в стране, которым также нуждается в медицинской помощи.

Я не могу понять, зачем я беру с собой так много вещей на одну смену. Когда я в Честнат-Спрингс, я живу в хирургическом халате в отделении неотложной помощи и в леггинсах в своем гостиничном номере ночью.

— Спасибо за разъяснение, Уинтер. — В его голосе есть язвительный тон, который может заставить некоторых людей вздрогнуть. Но не меня. Темная часть меня очень гордится тем, что я точно знаю, как разозлить своего мужа. Мои губы дергаются, когда я пытаюсь сдержать свою удовлетворенную улыбку.

— Но почему эта больница? Почему Честнат-Спрингс? Ты постоянно уезжаешь оттуда и даже не говоришь мне, что уходишь. Если подумать, — он драматично трет подбородок, прислонившись к дверному косяку моей спальни, — ты даже не учла мое мнение о том, хочу ли я, чтобы моя жена устроилась на эту работу. Это совсем не умный карьерный ход для тебя.

Каждый раз, когда он хнычет, как ребенок, я ловлю себя на мысли, что же в нем такого привлекательного.

Я не уверена, когда ямочка на его подбородке стала мне отталкивать. Только то, что она есть. То, как он зачесывает волосы набок небольшим взмахом, который даже не двигается, когда дует ветер, раньше делало его учтивым и собранным для меня.

Теперь это выглядит фальшиво.

Как и большая часть моей жизни с ним.

Я почти уверена, что единственная причина, по которой он так себя ведет, заключается в том, что он слишком тщеславен, чтобы признать, что лысеет.

И ничто не заставляет мужественность мужчины съеживаться и умирать для меня так, как жалобы на женщину, проявляющую свою профессиональную независимость.

Он мог бы также топнуть ногой и вылететь, как маленький шовинистический малыш.

Я тянусь к молнии и с силой прижимаю ее к разбухающему содержимому чемодана.

— Это забавно, — начинаю я, стараясь, чтобы мой тон был спокойным и ровным. — Это почти как... ты последний человек, с которым я когда-либо советовалась о своей жизни.

С фырканьем я наконец застегиваю молнию и смотрю на жесткий чехол, уперев руки в бедра и позволяя удовлетворенной улыбке коснуться моих губ.

— Что, черт возьми, это должно значить, Уинтер?

То, как он добавляет мое имя в конец каждого предложения, похоже на то, что он пытается меня отругать.

Он шутит. Я не буду ругаться.

Он в блаженном неведении относительно того, что требуется для того, чтобы ориентироваться в медицинской системе будучи молодой женщиной-врачом. Если я позволю таким слабым мужчинам, как Роб, катать меня на регулярной основе, у меня не будет ни единого шанса.

И эта карьера — единственное, что у меня когда-либо было, что принадлежит мне. Так что он может идти на все четыре стороны.

Перевернув одну руку, я смотрю на свои неухоженные ногти, пытаясь выглядеть так, будто мне скучно. Мне интересно, смогу ли я найти хорошее место для маникюра в Честнат-Спрингс, когда я отвечаю:

— Не притворяйся глупым. Это так плохо сочетается с нытьем.

Я не могу не спросить себя, почему я все еще замужем. Я знаю, почему я думала, что буду терпеть. Но сейчас? Теперь мне просто нужно встряхнуться и сделать это. Я снова смотрю на свой чемодан, упакованный так, словно я уезжаю на долгое время, и думаю, знает ли мое подсознание что-то, чего не знаю я.

Может, эта сучка наступает и вырывает меня раз и навсегда.

Я не против.

— Следи за своим гребаным тоном со мной.

Я прищуриваю глаза на своих кутикулах, пытаясь сдержать ярость, бурлящую внутри меня. Горячая расплавленная лава бурлит под прохладной поверхностью, просто ожидая, чтобы выплеснуться наружу.

Но я держу это в узде уже много лет. Я не позволю доктору Робу Валентину заставить меня извергнуться.

Он не стоит энергии.

Я перевожу взгляд на него через комнату. В мою комнату, потому что, когда я сказала ему недвусмысленно, что больше не буду спать с ним в одной постели, он направил меня в гостевую комнату, а не сам ушел — как истинный джентльмен.

Хотя он виноват.

Он причина того, что мы там, где мы есть.

И самое ужасное, что я любила его когда-то. Он был полностью моим. Безопасное место, которое я могла найти после того, как выросла в условиях, которые казались мне чем-то вроде внутренней холодной войны.

Я потеряла бдительность с ним. Я упала так чертовски сильно.

Он разбил мне сердце гораздо сильнее, чем я когда-либо покажу кому-либо.

Я не отвечаю ему; вместо этого я хватаю ручку своего чемодана и проталкиваюсь мимо его худощавого тела, направляясь к входной двери нашего раскинувшегося десятитысячефутового дома.

Я слышу, как он следует за мной. Туфли по мрамору. И, конечно, он не предлагает нести мой чемодан.

Кривая улыбка кривит мои губы, и я качаю головой при мысли, что он потрудится пошевелить пальцем, чтобы помочь. Самое трудное для меня принять с крахом моего брака то, что я этого не предвидела. То, что я могу быть умной, и успешной, и стратегической во всем, что я делаю, и все же позволять этому мудаку ослеплять меня, просто... унизительно.

Меня бесит, когда меня так обманывают.

Я чувствую, как он кипит рядом со мной, излучая ярость. А я просто продолжаю спокойно жить, надев носки в высокие кожаные сапоги и накинув на себя длинное коричневое шерстяное пальто.

— Серьезно, Уинтер? Ты даже не собираешься почтить меня ответом?

Я методично завязываю пояс пальто на талии, решив, что у меня нет никакого желания его вообще почтить.

Проблема в том, что Роб хорошо меня знает. Мы вместе уже пять лет, а это значит, что он тоже понимает, как меня разозлить.

Его глаза скользят по моему лицу, принимая злобный ухмылку.

— Ты мне больше нравилась со светлыми волосами. — Его указательный палец скользит по моей голове, оценивая темные пряди, увенчанные более теплым тоном. Он всегда был одержим тем, что у меня серебристо-светлые волосы, говорил мне, как сильно он их любит. — Этот новый цвет не такой привлекательный. Он выглядит грязным.

Но подкрашивание корней, фиолетовый шампунь и глубокий кондиционер слишком много работы для измученного резидента, поэтому я попросила своего стилиста сделать темные блики.

Я моргаю пару раз, как будто не могу поверить, что у него хватает наглости вести себя так, будто то, как я крашу волосы, — это личное оскорбление по отношению к нему.

Но я могу. Потому что в этом году он снял маску и показал мне все имеющее право уродство под ней.

— Это забавно. Ты мне нравился больше, когда я думала, что ты не ухаживал за моей младшей сестрой, а потом ее трахнул.

Он усмехается.

— Это не так. Она была одержима мной.

Я морщу нос, чувствуя исходящий от него запах дерьма.

— Врач намного старше спасает жизнь своей несовершеннолетней пациентке. Использует свою физическую привлекательность и власть над ней, чтобы заставить ее есть из его рук. Становится для нее героем. Затем, как только ей исполняется восемнадцать, начинает трахать ее потихоньку, как будто она какая-то грязная тайна. А когда он встречает ее старшую, более подходящую сестру, он бросает ее, как камень, и женится на той, которая не будет стоить ему работы за нарушение медицинской лицензии. О! — мой палец взмывает в воздух — только вот в чем дело. Он пока не отказывается от младшей. Он преследует ее и домогается, саботируя все ее новые отношения просто потому, что может. Или, может быть, ему становится легче из-за этой залысины, которую он пытается скрыть.

Мой гнев закручивается, но я сама подливаю масла в огонь, уступая ему вообще.

Его руки скрещены, и он смотрит на меня. Все золотистые волосы, ярко-голубые глаза и внешность куклы Кена.

— Ты же знаешь, что я никогда ее не любил.

Меня пронзает раскаленная ярость. Все вокруг нас расплывается, когда мои глаза фокусируются на придурке, за которого я вышла замуж. Я стараюсь, чтобы мой голос был холодным. Годы практики этого фасада помогли мне пережить самые душераздирающие моменты. Я отточила этот прием.

Но сегодня я борюсь.

— Ты думаешь, что ты никогда не любил ее, и это делает ее лучше? Это моя младшая сестра, о которой ты говоришь. Та, которая чуть не умерла. И ты трахал ее по кругу на протяжении многих лет. А я? Я не думаю, что ты когда-либо любил меня.

Мои слова разносятся эхом по просторному фойе, пока мы смотрим друг на друга.

— У меня есть.

У меня есть. Это его заявление мне?

Я горько смеюсь.

— Кого, черт возьми, ты обманываешь, Роберт? Тебе когда-нибудь уставало лгать? Пытаться держать свои истории в порядке? Игра окончена. Я вижу тебя. Ты заставил меня поверить, что у меня есть то, чего у меня никогда не было. Ты разыграл меня.

Он не поправляет меня. Он просто смотрит. Это не должно ранить, но ранит.

— За то, что ты сделал со мной? Я равнодушна к тебе. За то, что ты сделал с ней? Я тебя ненавижу. Я бы не тронула тебя даже шестом в миллион футов, если бы поняла, какой ты на самом деле мужчина. Обмани меня один раз, больше никогда. Это новая поговорка.

С этими словами я подтягиваю свой чемодан и разворачиваюсь на каблуках, распахивая дверь так сильно, что она врезается в стену за ней. Я ненавижу, насколько я взволнован.

Как я себя чувствую неуправляемым. Но я поднимаю подбородок, опускаю плечи и выхожу из этого дома со всем спокойным, невозмутимым самообладанием, на которое я способен.

— Это значит, что ты уходишь от меня?

Как такой образованный человек может быть таким глупым? Я почти смеюсь. Я продолжаю идти, похлопывая его по плечу, как собаку, которой он и является, когда я прохожу мимо.

— Используй этот шикарный медицинский диплом и сам во всем разберись.

— Она тебе даже не нравится! — кричит он плаксивым тоном, который царапает мою шею, словно ногти по классной доске. — Ты собираешься вернуться к ней и просить прощения после того, какой королевской пиздой ты была для нее все эти годы? Удачи тебе в этом. Я буду здесь, когда ты приползешь обратно.

Но я не удостаиваю его уколы ни единого взгляда. Вместо этого я показываю ему палец через плечо и получаю удовлетворение от осознания того, что он неправ.

Что он не так умен, как думает.

И я тоже не такая. Сейчас я чувствую себя очень маленькой и очень глупой.

Потому что я люблю свою сестру.

Просто у меня есть ебаный способ показать это.

Надеюсь, я не умру теперь, когда снова беру под контроль свою жизнь.

Я хочу начать все заново. И все же я боюсь вообще это сделать.

Больница общего профиля Chestnut Springs находится всего в часе езды от дома, где я живу, так почему же эта поездка кажется мне самой длинной в моей жизни?

Я начала работать здесь посменно несколько месяцев назад, чтобы ехать с закрытыми глазами, но сегодня снег идет так сильно, что я сжимаю руль добела.

Я также все еще переживаю из-за того, что теряю самообладание.

Роб начал эту борьбу, сказав, что не может понять, почему я хочу работать в этой грязной больнице, и я не была склонна говорить ему правду.

Во-первых, работа в больнице, где я не его жена и не дочь своей матери, — это облегчение. Я могу заниматься медициной и гордиться своей работой, не сталкиваясь со всеми этими шепотками и жалостливыми взглядами.

Без всего этого дерьма, нависающего над моей головой.

Потому что все знают, но никто об этом не говорит, и такой подход к жизни истощает мой рассудок. Я знаю, как все меня видят. Я не забываю этого. Они могут не говорить об этом, но я все равно слышу это громко и ясно.

Врач, которая получила свою должность в больнице благодаря семейным связям и браку.

Женщина, которая неприступна, холодна и несчастна.

Жена, которая достаточно жалка, чтобы игнорировать предательство своего мужа.

И во-вторых, потому что я никогда не хотела быть рядом с сестрой больше, чем сейчас. Когда она болела, я пробиралась в больницу и навещала ее, читала ее историю болезни, чтобы знать, как у нее дела, хотя я все еще училась в университете. А сейчас? Сейчас я смотрю на свою младшую сестру и вижу только пропущенные годы.

Я вижу женщину, которая жила в нищете, чтобы спасти меня от немногого моего собственного.

Кажется, мы с ней в этом родстве.

Сейчас она счастлива, помолвлена с мужчиной, у которого слишком длинные волосы, но который любит ее так, как я никогда не почувствую. Но я также рада за нее — бог знает, что она заслуживает немного покоя. Она оставила юридическое образование и стабильную работу в спортивной управленческой фирме нашего отца в зеркале заднего вида, чтобы управлять спортзалом и жить на живописном маленьком деревенском ранчо.

Я восхищаюсь ею.

Но я понятия не имею, как исправить разлад между нами. Поэтому я устроилась на неполный рабочий день в маленьком городке, где она живет, надеясь, что смогу столкнуться с ней и все исправить естественным образом.

У меня в голове крутится эта история, которая постоянно всплывает. Я должно быть, пытаюсь ее воплотить или что-то в этом роде.

В ней она идет по тротуару, и я натыкаюсь на нее, выходя из очаровательной маленькой парижской кофейни на Мейн-стрит. Она выглядит шокированной, увидев меня. Я тепло улыбаюсь ей, и это не наиграно. Затем я протягиваю большой палец через плечо и говорю: «Эй, ты, э-э... хочешь выпить кофе?» непринужденно и очаровательно, что заставит ее улыбнуться мне в ответ.

Конечно, мне придется провести время где-то еще, кроме больницы или отеля, чтобы это произошло. Но я продолжаю скользить между двумя зонами безопасности, слишком напуганная и слишком смущенная, чтобы встретиться с ней лицом к лицу.

— К черту, — бормочу я, шмыгая носом и выпрямляясь, пристально глядя на дорогу. — Сири, позвони Саммер Гамильтон.

Тихая тишина, которая встречает меня, наполнена годами ожидания.

«Звоню Саммер Гамильтон», — отвечает роботизированный голос. Формальность — это удар в грудь. У большинства сестер в телефоне было бы какое- то милое прозвище. Возможно, я бы называл ее Сум, если бы мы были друзьями. Как сейчас, я мог бы также включить ее второе имя в список контактов.

Телефон звонит. Один раз. Дважды.

И вот она там.

— Уинтер? — спрашивает она, затаив дыхание. Но мое имя не обвинение на ее губах. Оно... обнадеживающее.

— Привет, — говорю я глупо. Никакое образование или медицинские учебники не могли подготовить меня к этому разговору. С тех пор, как в тот день в больнице все взорвалось, я прокручивала этот разговор в голове миллион раз. Я лежала без сна по ночам, готовясь.

И этого было недостаточно.

— Привет... ты... ты в порядке?

Я киваю, а переносица саднит. Я ужасно обращалась с Саммер все эти годы, и ее первым побуждением было спросить, все ли у меня в порядке.

— Уин?

Я делаю глубокий вдох. Уин. Черт. Это прозвище. Она так легко в него вписывается. Я рассеянно думаю, как меня зовут в ее контактах. Я всегда представляла, что это «Злая единокровная сестра» или что-то в этом роде.

Она просто чертовски милая. Меня почти тошнит от того, что кто-то может быть таким милым со мной после всего, что мы пережили, после того, как холодна я был с ней.

Я не заслуживаю Саммер. Но я хочу. И это приходит с честностью.

— Нет. Я не думаю, что я в порядке, — говорю я, пытаясь скрыть заминку в голосе, прочистив горло.

— Хорошо. — Я могу представить, как она кивает прямо сейчас, сжимая губы, мысли гудят, пытаясь решить эту проблему для меня. Она просто такая. Решатель.

Я могу быть врачом, но Саммер всегда была целителем.

— Где ты? Тебе нужно, чтобы я приехала и забрала тебя? Тебе больно? — Она замолкает. — О! Тебе нужна юридическая помощь? Я больше не практикую, но я могу...

— Могу я тебя увидеть? — выпаливаю я. И теперь, кажется, настала ее очередь для ошеломленного молчания. — Я уже еду в Честнат-Спрингс. Я могу... Я не знаю. — Неровный вздох пробирается к моему горлу. — Купить тебе кофе? — неуклюже заканчиваю я, взглянув на цифровые часы, которые показывают, что уже 6 вечера.

Ее голос в трубке звучит немного хрипло, немного мягко.

— Я бы с удовольствием. Но можем ли мы вместо этого выпить вина?

В моей груди разворачивается узел напряжения, о котором я даже не подозревала до сих пор. И теперь, когда я это заметила, я не могу не чувствовать, что оно было там годами.

— Да. — Мои пальцы пульсируют на руле. — Да. Вино. Хорошо.

Я говорю как гребаная пещерная женщина.

— Сегодня вечером у нас семейный ужин в главном доме. Будет куча людей. Я бы хотела, чтобы ты тоже пришла.

У меня необычно перехватывает горло. Эта доброта кажется чуждой после того, как я так долго жила в стерильном пузыре с Робом и мамой.

Эта доброта... Я не знаю, как на нее реагировать.

Поэтому я просто смиряюсь. Кажется, это меньшее, что я могу сделать.

— Можешь ли ты прислать мне адрес?

В спешке забрать посылку и убраться из города я так долго игнорировала свой бензобак. Несомненно, я слишком близко к нему подъезжала.

Что только усиливало мое беспокойство по мере того, как я все дальше отдалялась от этого городского предела.

Итак, я сдалась и остановилась на заправке в Честнат-Спрингс, прежде чем выехать на нечеткую проселочную дорогу, которую мой телефон нарисовал на карте ранчо.

Стоя здесь, замерзая и жалея, что не надела более подходящую зимнюю одежду, я позволила всем своим переживаниям пробраться сквозь мои тщательно. возведенные стены.

Беспокоиться о том, что увижу Саммер.

Беспокоиться о том, что сяду за ужин с кучей людей, которые, без сомнения, считают меня отвратительной стервой.

Беспокоиться о заснеженных дорогах. В последнее время я видела слишком много травм в результате автокатастроф, которые привозили в отделение неотложной помощи.

Беспокойство из-за заснеженных дорог. В последнее время я видел слишком много травм, полученных в результате автокатастроф.

Беспокойство из-за своей карьеры и того, что, черт возьми, я буду делать — где я приземлюсь.

Смешно — хотя и мрачно смешно — я почти не беспокоюсь из-за мысли о том, чтобы уйти от Роба навсегда. Я долго тянула с этим. Я думала об этом, анализировала со всех сторон.

Я продолжала думать о разводе как о неудаче. Но сегодня вечером я не чувствовала неудачи.

Это было похоже на облегчение. Как будто кто-то стоял у меня на груди, и я наконец-то собралась с духом, чтобы столкнуть его. Мои мышцы устали от толканий, и у меня есть несколько шишек и синяков от драки.

Уходить больно, но я наконец могу дышать сквозь боль.

Я глубоко и тяжело вздыхаю и смотрю, как мое дыхание вырывается из моих губ в дымчатое облачко, более заметное под неоновыми огнями, заполняющими бензобаки. Кончики моих пальцев за считанные секунды переходят от покалывания к совершенному онемению, когда они обхватывают красную пластиковую ручку. Я подпрыгиваю на месте и поднимаю глаза, когда слышу, как звенит колокольчик у двери заправки.

Мужчина, который выходит через стеклянную дверь, весь такой развязный и широкоплечий. Темные волосы, темные глаза, ресницы, которые немного раздражают мою блондинку. Он ухмыляется, глядя на лотерейный билет в своей руке, как будто думает, что выиграет.

Я могла бы сказать ему, что он не выиграет. Это пустая трата денег. Но у меня складывается отчетливое впечатление, что это тот тип мужчины, которому все равно.

Он носит незашнурованные ботинки, джинсы, надетые сверху. Пара длинных серебряных цепей украшает его грудь, исчезая под клетчатой рубашкой на пуговицах, которая слишком широко расстегнута, поверх небрежно накинут кардиган тяжелой вязки.

Он сексуален, даже не пытаясь. Даже погода, кажется, его не беспокоит. Держу пари, что он вылезает из кровати, проспав во вчерашних носках, и просто засовывает их обратно в эти поношенные кожаные ботинки.

Держу пари, что у него грубые руки. Держу пари, что от него пахнет кожей. И после мужчины, с которым я провела последние несколько лет, я не могу оторвать глаз от грубой привлекательности мужчины передо мной.

Я смотрела на него так долго, так пристально, что бензонасос издает громкий лязгающий звук, ударяясь о мою ладонь, сигнализируя, что бак полный.

Этот шум привлекает его внимание ко мне, и он направляет всю силу своей сексуальной привлекательности на меня. Квадратная челюсть, покрытая идеальным количеством щетины, увенчанная губами, которые просто напрасно тратятся на мужчину. Как он выглядит? Это абсурд.

Я быстро опускаю голову, нащупывая насос, чтобы закрепить его на держателе. Мой язык касается моих губ.

Я отчетливо чувствую, что сексуальный лесоруб наблюдает за мной, но я не поднимаю глаз, чтобы увидеть это. В моей груди трепещет, а на моих щеках жар, которого я не чувствовала очень, очень давно.

Потому что я была на самом деле счастлива в браке. А теперь я... нет.

Я думаю.

И это первый мужчина, на которого я позволила себе смотреть неподобающим образом. Мужчина, который не может завязать шнурки и играет в лото.

— Фу, — простонала я, подходя к своей двери, внезапно становясь намного менее холодной, чем я была до того, как увидела его.

Но когда я собираюсь сесть на свое место, я оглядываюсь через плечо на парня.

Тот, кто стоит у своего серебристого грузовика.

Тот, кто все еще смотрит на меня с понимающей ухмылкой на лице.

Тот, кто проводит рукой по своим идеально взъерошенным волосам и подмигивает мне.

Я в своей машине и выезжаю на темную дорогу, как пуля, унося с собой как можно быстрее.

Потому что последнее, что мне нужно в жизни, — это кто-то, кто заставляет меня чувствовать, что в моих легких недостаточно кислорода, когда я только что перевела дыхание.