Топот ног!
И в помещение врываются бойцы… почему-то в винтовками в руках. Они тут по бомбе, что ли, стрелять собрались?
— Что случилось?
— Амбец… не рванёт уже…
Правда, хреновину эту потом ещё водой заливать пришлось — что-то там такое дымилось. Ну, это уже не моё дело, вон, смотрю и фигура знакомая мелькает.
— Старшой!
Он оборачивается.
— Водка есть?
Старший лейтенант молча снимает с пояса флягу.
— На руки полей…
— В смысле? Я думал — выпить тебе надобно!
— Гексоген лучше голыми руками не трогать — потом дристать неделю будешь. Ядовитый он…
Шум, топот ног — поволокли бомбу на улицу. Пора и мне, нечего тут рассиживаться.
Уже у линии постов нас встречает комиссар.
— Мне уже доложили обо всём! Спасибо!
Молча отдаю честь. Всего колбасит как-то не по-детски, отходняк наверное…
Собеседник оглядывается.
— А где лейтенант?
— Убёг куда-то… не знаю, я за ним не следил.
Его нашли чуть позже — по бряканью колокольчика. Лейтенант сидел в углу и дрожал. Колокольчик он так из рук и не выпустил — с ним его и увели.
Диагноз врача был короток.
— Помутнение рассудка. Когда он в себя придёт — если придёт… трудно сказать. В госпиталь его надобно отправить, в тыл. Это, боюсь, надолго…
Больше я его не встречал, и о его судьбе мне ничего не известно.
Отравы я всё же малость хватил — и провалялся в госпитале дня три. Большую часть времени (помимо беганья в туалет) попросту спал — нервы… Поем — и на бок. Медсёстры старались меня не тревожить и ходили на цыпочках. Тихонько положат таблетки на тумбочку — и исчезают.
А проснулся и пришёл в себя как-то сразу.
Рюкзак мой в палате так и стоит (в отдельной, между прочим!), добываю из него бритву. Кстати, подарок старшины Охримчука! Правлю её на ремне и топаю в умывальник. Пора уже по-человечески выглядеть!
С выпиской тоже тянуть не стали, и уже в обед я оказался на улице.
И куда мне теперь? Где моя часть, где все? Документы проездные мне как и у кого получать? За оружие и вовсе молчу, хрен мне кто его теперь вернёт, с этой мыслью я уже смирился. Вот, бумаги… это да! И красноармейскую книжку неплохо бы получить… хоть старую, хоть новую — любую! Лишь бы документ был.
— Старшина Васин!
Оборачиваюсь.
Старший лейтенант… и поодаль двое автоматчиков!
Мать моя женщина — опять под арест⁈
— Вас ожидает дивизионный комиссар Горелов. Прошу проследовать за мной.
Это тот самый комиссар — или уже другой?
Тот самый.
Вхожу в кабинет и представляюсь по всей форме. Мол, старшина такой-то из госпиталя прибыл. По вашему приказанию явился… Для чего? Ну — просто явился!
Как чёрт во сне…
— Садись! — указывает он мне на стул.
— Опускаюсь на мягкое сиденье.
— Даже и не знаю, что тебе сказать, старшина…
— А не надо ничего говорить, товарищ дивизионный комиссар. Я свою работу делаю. Как могу. Ничего не рвануло, никто не погиб — это главное.
Горелов качает головой.
— Вот и всё у тебя так, Васин. Колючий ты какой-то… неправильный…
— Так у меня и в отряде такое прозвище — «Неправильный». Не вы первый это заметили.
Он усмехается.
— Трудно тебе в жизни дальше будет — с таким-то характером!
— Уж какой уродился, товарищ дивизионный комиссар, — развожу я руками.
— Ладно… проехали… Документы свои у секретаря заберёшь, выписали их уже. Красноармейскую книжку и командировочное предписание — всё, как и полагается!
— Вот за это — спасибо вам огромное, товарищ дивизионный комиссар! Я и представить-то себе не мог что с этим делать!
— Тебе спасибо, старшина! Большое дело сделал!
Он встаёт из-за стола и протягивает мне руку.
Не ломаюсь и жму её от всей души.
— А это, — берёт он со стола свёрток, — уже лично от меня! Что могу…
Разворачиваю.
М-м-да… такое только в музее приходилось видеть. А в руках — и вовсе никогда не держал.
Маузер.
С отъёмным магазином — их в подсумках ещё три штуки идут. Причём, два более длинные.
— А… товарищ дивизионный комиссар…
— Носи! Заслужил! В красноармейскую книжку, кстати, его тебе вписали. И выписка из приказа есть! Да и негоже младшему командиру без оружия ходить — война на дворе! А ты — с пустыми руками!
Вот тут он прав! Хотя я и этими руками кой-чего могу сотворить… даже и без оружия!
А кто такой этот дивизионный комиссар, я понял очень даже быстро — на вокзале.
Поезд, который шёл в нужном направлении, ожидался где-то через час. И я присел на скамейку, поставив сильно отощавший рюкзак рядышком с собой.
И почти тотчас же рядом нарисовался патруль.
Причём, направились они точно ко мне, проигнорировав добрый десяток точно таких же военных — рядовых и командиров. Надо полагать, их привлёк… тот самый маузер, что висел у меня через плечо. (А куда его ещё девать? Не в рюкзак же запихивать?)
И задним-то числом я их понял.
Наличие такого оружия у, скажем, полковника или полкового комиссара, было бы вполне объяснимым явлением — такие люди владели бы им на понятных для всех основаниях. А у старшины он откуда?
Трофей?
Хм-м-м…
Возможно.
И официально оформленный? По всем правилам? Даже выписка из приказа о награждении имеется?
Чего-то одного — точно не будет!
Учитывая тот бардак и неразбериху, что у нас тут сейчас повсеместно происходят…
Но — не выпендриваюсь и показываю документы старшему патруля.
Ещё в процессе проверки документов я обратил внимание на то, какими глазами он посматривает на висящий через плечо пистолет. Деревянная кобура со всякими там накладными кожаными кармашками, действительно бросается в глаза.
Просмотрев мои документы, лейтенант, однако, их мне не вернул. Сложил бумаги в стопочку и кивнул на оружие.
— А это у вас откуда, товарищ старшина?
— Прошу, товарищ лейтенант…
И на свет божий является выписка из приказа.
Он достаточно равнодушно её просматривает… и в какой-то момент напрягается!
— Это… а кто подписал приказ?
— Там есть подпись — дивизионный комиссар Горелов. А в чём дело? В красноармейскую книжку пистолет же вписан…
Лейтенант молча возвращает мне документы, козыряет и разворачивается в обратную сторону. Патруль быстро покидает площадь.
— Чего это он так? — пряча бумаги в нагрудный карман, спрашиваю я у сидящего рядом сержанта.
— А ты, что, действительно не знаешь, кто это такой? Ну, в смысле, комиссар этот?
— Да откуда мне это знать-то? Ну, видел его пару раз…
— Он из Москвы сюда приехал. Бардак тутошний разгонять. Жесткий, говорят, мужик, от него горючими слезками тут много кто умылся.
— Это да… Может!
Более в пути ничего интересного не произошло, если не считать того, что пару раз приходилось из поезда выскакивать и со всей дури нестись в ближайший лес. Пережидать там возможный налет немцев, чьи самолёты появлялись в небе. Но, по-видимому у них на тот момент имелись более важные цели и на нас снисходительно не обращали внимания.
Как мне пояснили в штабе, дивизии нашей прилетело-таки основательно. А полку — так и вовсе. Оставленный прикрывать отход основных частей, он огрёб по полной мере и его остатки были отведены в тыл на переформирование. Ибо реальной боевой силой он почти уже и не являлся.
И вот — тыл…
Заштатная станция, на которой я вышел из поезда ничего особенного из себя не представляла. Полусонный некогда городишко, сейчас по-военному ощетинился. На столбах и афишных тумбах (вот уж не думал, что когда-нибудь такую ещё встречу!) плакаты с суровыми лицами бойцов. Вообще, тут всё как-то, с одной стороны, непривычно, а с другой… Что я вообще видел в последнее время кроме госпитальных стен, окопов и полуразбитых домов? И уже как-то привык к тому, что повсюду что-то всегда связано с войной.
А тут… мирные жители куда-то идущие по своим делам. И если бы не плакаты на стенах и заборах, да всенепременный патруль на станции, так и вообще ничего не напоминает о войне. Пробежала стайка молоденьких девчушек, что-то весело щебечущая промеж себя. Пожилой дедок, опирающийся на палку куда-то там по стариковским делам шлёпает…
На какой-то момент я даже растерялся, почувствовав себя явно не в своей тарелке. Память!
Собака страшная, что ж ты меня подводишь-то так?
Постоянно вспоминаю только что-то смертоубойное, да членовредительское, а нормальных человеческих воспоминаний — нет. Но не всю же жизнь я всякими такими кошмарами занимался, было же и что-то другое! О чём и вспомнить-то приятно!
Молчит, стерва… ничего не подсказывает…
Станционный патруль, проверив мои документы, предложил где-нибудь обождать.
— В обед где-то, сюда машина из вашего полка приходит — пополнение они забирают. Так-то, пёхом, дюже далече топать придётся… — пояснил старший сержант, который возглавлял патруль. — Ин, сюда в разное время люди приезжают до вас. Кто-то группой, а кто-то — вот, как вы, в одиночку.
Пройдясь по рынку и купив кулёк семечек, обнаруживаю парикмахерскую! Надо же! Раньше всю дорогу как-то вот и сами обходились — чем только друг друга не подстригали! Даже портновские ножницы в ход шли…
Бритьё в кресле — вообще неизъяснимое блаженство! Горячее полотенце на щеках, неторопливое вжиканье бритвой по ремню… аж в сон потянуло!
Выйдя из парикмахерской, ощущаю себя помолодевшим лет на десять! Ну, ладно… на пять… Ещё и подстригли как-то… словом, здорово!
Старший патруля не соврал — машина уже ждала на площади.
Подхожу и вежливо интересуюсь — куда следует автомобиль?
Ефрейтор, что сидит рядом с водителем, косясь на маузер (и вот всем он глаза мозолит!), интересуется — кто и по какой причине спрашивает? И только увидев мои бумаги, подтверждает — да, машина идёт в наш полк.
Пользуясь тем, что пока в кузове никого нет, закидываю туда рюкзак и забираюсь сам. Усаживаюсь к кабине, откидываюсь спиною на борт… и засыпаю…
— … а тогда я ей и говорю!
Открываю глаза и какое-то время тупо пробую врубиться в происходящее. Грузовик пылит по дороге, объезжая какие-то рытвины и ухабы, а в кузове чём-то оживлённо разговаривают несколько молодых парней в военной форме. Так мы уже отъехали с площади?
Увидев, что я проснулся, парни притихли.
— Простите, товарищ старшина, мы тут расшумелись… — виновато произносит один из ребят.
— Ничего… — тру себя по щекам. — И сам-то хорош — как заснул, а?
В ходе дальнейшего разговора выяснилось, что никто из этих бойцов пороху ранее вообще не нюхал, в армии они все менее месяца и о том, куда они вообще едут — имеют самое отдалённое представление.
Мда… Не хотелось бы парней расстраивать…
— А вы сами откуда, товарищ старшина?
И всех-то мой маузер интересует! Вон, как глазами зыркают!
Впрочем, понять их можно. Для них всех, особенно для молодых ребят, это легендарное оружие героев гражданской войны. И — как следствие, тот у кого он есть…
Коротко рассказываю им о нашем подразделении, кое-какие примеры привёл — из недавнего прошлого.
Впечатлило — досужая болтовня разом смолкла. Небось, сейчас мысленно чешут у себя в затылке, прикидывая свои шансы попасть в какую-нибудь аналогичную часть. Увы, ребятки, у меня для вас не самые весёлые новости… светит вам путь в какую-нибудь стрелковую роту…
Машина въезжает в лес — и уже через триста метров нас останавливает пост.
А дальше — наши пути пока расходятся.
— Вам туда, товарищ старшина! — изучив мою бумаги, машет рукою старший поста. — Метров триста по дорожке той пройти, налево — а там и спросите!
Ну, налево — так налево.
— Васин? — встаёт из-за стола полковник. — Живой и здоровый! Ну, не ожидал! Садись!
В землянке темновато, освещается только стол командира.
— Только обустраиваемся, — заметив мой взгляд, поясняет он. — Дней пять, как сюда перебрались, хорошо, что хоть так!
Полку влетело основательно, со слов Дерягина мы потеряли более трёх четвертей личного состава. И половину, увы, безвозвратно…
— Ротами сержанты командуют! Командиров нет! И пополнение всё приходит… зелёное совсем!
Похоже, он реально обрадовался!
— О твоих похождениях пришла бумага, — поясняет он. — И за последнее дело — тоже отписали. Да и мы со своей стороны все подробно изложили. Честно говоря, думал, что тебя куда-то от нас заберут — таких спецов мало!
— Не забрали же, товарищ полковник… — развожу руками.
— То и добре!
Он поясняет — от моего, наспех состряпанного отряда, осталось всего четырнадцать человек. Кто-то пропал без вести, кто-то погиб, в госпиталь некоторых увезли.
— Пока о тебе никаких вестей не было, хотели уже всех твоих передать в сапёрную роту — там тоже потери немаленькие. Но тут стало известно, что ты не только жив, но дров там у фрицев наломал — ого-го! Не в одиночку, понятное дело, а твои бойцы… И тогда комдив вспомнил про свой приказ — ну, о создании подвижного заградительного отряда. Короче, командует там у тебя пока Петлин — ему дали младшего сержанта. Бойцов твоих… ну, пробуем собрать. Сам понимаешь…
Я понимаю. Скорее всего, все и всех придётся организовывать заново. Искать бойцов, матчасть… учить…
— Товарищ старшина! Личный состав отряда построен! Докладывает младший сержант Петлин!
— Вольно!
Вот я и вернулся.
Смотрю на лица стоящих в строю бойцов. Кого-то вспоминаю сразу, кого-то нет… неважно! Мы все — одна семья. Прошли через многое — и уцелели. А столько ещё предстоит…
— Вольно! Разойдись!
— Как оно там было, Юрий Иванович?
— Ну… — пожимает плечами младший сержант. — По-всякому, в общем… Фрицы авиацией нас долбали основательно — все потери, в основном, от неё и были. Уж дюже осерчали они на нас за такие вот фокусы! Когда склон обвалили, так и вовсе! Я и сам-то, откровенно говоря, такого не ожидал — там, почитай, метров полтораста осыпалось! Взвод, не меньше — как корова языком слизнула!
— «Шлангами» обвалили?
— Ими, командир… жуткая, скажу тебе, штука получилась!
— Мне комполка сказал, что вас всех за это к награде представили.
Петлин кивает.
— Да, я тоже что-то такое слышал. Оно, наверное, и правильно — держались до последнего. К «максимке», когда приказ на отход пришел, так и вовсе половина ленты осталось. Да и в подсумках уже дно видать было. А никто ж, однако, не ушёл!
Он какое-то время молчит.
— А твои как?
Вздохнув, рассказываю ему обо всём, что с нами произошло.
— Полковник сказал — мол, пиши наградные на тех, кто героизм проявил. А кто его там не проявлял?
Мы оба молчим…
А через день, прямо у наших землянок, нарисовался Охримчук. На телеге со всяким скарбом — что, в принципе, никого уже не удивило. Вот, если бы он пешком пришел! Да ещё и с пустыми руками… А с ним рядом стояло ещё двенадцать человек — все, кто смог выйти из окружения.