Тело постепенно начало отходить после таких скачек и напряжения. Сил не осталось даже привстать с корточек, чтобы выпрямиться.

Болели рёбра, по которым хорошо прилетало от тяжёлой кассеты во время моей поездки на лошади сюда. Бёдра горели от скачки. Да и спину немного ломило от напряжения.

— Товарищ лейтенант, что прям так и плюхнулись в поле? — спросил у меня один из красноармейцев.

Парень стоял рядом с кобылой, которая ещё тяжело дышала.

— Да, так и сел в поле. Без шасси и с пробитым баком, — ответил я, пытаясь выпрямить ноги.

— Как у вас так получилось? Это ж сродни чуду какому-то, — спросил сержант.

— Жить захочешь и не так… раскорячишься, — ответил я и с трудом выпрямился.

Бойцы не сводили с меня глаз. Лица у них были напряжены, а один из красноармейцев так сжимал ремень винтовки Мосина, что костяшки у него побелели. И вокруг тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием лошади и далёкими раскатами взрывов.

Внезапно раздался железный лязг удил лошади. Она хрипло выдохнула, переступила передними копытами и шагнула в мою сторону.

— Без фокусов, — сказал сержант, положив руку на кобуру своего Нагана.

Лошадь сделала ещё один шаг и низко опустила голову. Я посмотрел на неё, а затем снял перчатки и засунул их за пояс. Только я поднял руку, как она носом ткнулась мне прямо в плечо.

— Устала, милая. Ты руку убери от кобуры, сержант. Не нервируй животное, — произнёс я, гладя лошадь.

Пограничник посмотрел на меня и убрал руку от своего Нагана.

В этот момент из-за натянутой между соснами маскировочной сети послышался хруст сухих веток и чей-то кашель.

Сержант подошёл к тросу и приподнял его. Затем откинул в сторону сеть и пропустил вперёд человека. Воротник его гимнастёрки расстёгнут, а лицо было бледным с лёгкой небритостью. На его петлицах были майорские «шпалы».

Он смотрел на меня усталыми, красными глазами, рассматривая сверху вниз. Будто бы искал нестыковки в моей форме. Видимо, призраки полка диверсантов «Бранденбург-800» ещё витают в этих лесах.

— Ну пахнет от тебя точно не как от диверсанта. Какой, говоришь, у тебя полк? — спросил у меня майор.

Какой-то прям проверочный вопрос от представителя командного состава.

— А я вам и не говорил, какой у меня полк, — ответил я.

— Хм, внимательный. Моя фамилия Аверин, помощник начальника разведотдела. Докладывайте, лейтенант.

Майор просматривал мои документы, пока я ему представлялся и пересказывал весь свой путь от получения задачи до текущего момента. Следом на карте показал местоположение танковой колонны, где мы её видели в момент, когда нас обстреляли у неизвестного объекта.

— Плёнку я смог вытащить, но самолёт сгорел в поле. Вот сразу и доставил вам, — закончил я.

— А почему сюда? Почему не обратились в батальон, полк или дивизию, красноармейцы которой вас нашли? Нам никто не доложил о вас. Есть порядок, который вы, лейтенант, должны…

Вроде этот майор разведчик и должен понимать ценность информации. Она нужна только тогда, когда актуальна. После потери актуальности, информация превращается в мусор.

— И через сколько бы я к вам добрался? Завтра, наверное? Ещё раз вам говорю, 40–45 километров примерно уже танковая колонна от переднего края ваших позиций. Возможно уже ближе, — перебил я майора.

Сотрудник разведотдела задумался.

— Ты уверен, что это танки, а не тягачи? — спросил Аверин.

— Уверен. Время уходит. Мне не верите, проявите плёнку в конце концов.

Майор почесал небритую щёку и подошёл к телефонному аппарату.

— Это Аверин. Скажи пускай всё бросают в фотолаборатории и готовятся к проявке. Да, срочно. К ускоренной проявке и без печати фотографий. И передай Черных, пускай отработает по своей линии информацию про лейтенанта Михайлова, командира звена из 139-го истребительного полка. Да, и узнай какого чёрта он у нас тут делает.

Майор повесил трубку и показал мне следовать за ним.

Я погладил кобылу и подвёл её к сержанту.

— Головой отвечаешь. Кобыла казённая, на балансе числится, — погрозил я ему пальцем и пошёл следом за майором.

Мы быстро прошли под маскировочной сетью и ступили на небольшую тропинку, усыпанную сосновыми иголками и ветками. Я и не рассчитывал, что меня поведут сразу к командующему.

Ни один здравомыслящий человек из штаба, тем более из разведотдела, не привёл бы чумазого лётчика с огромной кассетой напрямую к командующему армии. Мало ли что там внутри этой пятикилограммовой коробки.

В расположении Оперативной группы всё было скрыто от посторонних глаз. Я смог только различить несколько брезентовых палаток, накрытых маскировочными сетями, и глубокие блиндажи в три наката, от которых пахло свежесрубленной сосной. По земле, прямо сквозь папоротники, тянулись чёрные полевые кабели. А рядом с одной из землянок стоял на входе часовой.

— Сюда, — сказал мне Аверин, и мы повернули к вырытому капониру.

Здесь стояла замаскированная «полуторка» ГАЗ-АА, но несколько иной конфигурации. Внешне эта машина была похожа на машину связи. Но на данный момент она мне больше напоминала прямоугольный фургон-будку. Окна были плотно зашиты чёрной тканью. Похоже, что это та самая фотолаборатория. Официальное название ПАФ — походная аэрофотолаборатория.

Аверин быстро подошёл к двери и пару раз громко по ней ударил. Через пару секунд она открылась.

Наружу пахнуло резким, кисловатым запахом фотографической химии. На пороге стоял молодой парень в звании сержанта. На нём был прорезиненный клеёнчатый фартук, а руки защищали нарукавники.

— Я, товарищ майор! — громко воскликнул он.

Аверин повернулся ко мне и приготовился забрать кассету. Я быстро достал её из «сидора» и протянул майору.

Моментально почувствовал какое-то облегчение. Именно в этот момент моя работа в этом деле подошла к концу. Данные доставлены прямо в руки исполнителям.

И на этом хорошие новости заканчивались. Потому что за спиной послышались быстрые шаги нескольких людей.

Я повернулся и увидел, как ко мне следуют трое. Среди них был и человек со знаками различия батальонного комиссара. Позади него шли двое красноармейцев с ППД.

— Ну куда ж без вас, — проговорил я, снимая с себя портупею с кобурой.

Глупо было думать, что мне удастся избежать встречи с Особым отделом НКВД. Вот и сейчас ко мне наверняка шёл, старший оперуполномоченный Особого отдела Оперативной группы Рокоссовского. Знаки различия на петлицах соответствовали его спецзванию старшего лейтенанта ГБ.

— Товарищ лейтенант, здравствуйте! — улыбнулся мне этот старлей, когда подошёл ближе.

— Да-да, и вам не болеть. Конвоировать не надо, сам пойду, — ответил я, протянул товарищу особисту ремень и заложил руки за спину.

— Тогда прошу сюда, — показал особист на вход в землянку.

К этому времени Аверин уже скрылся в фотолаборатории.

Землянка оказалась специально выделенной для комендантского взвода. Мы с товарищем особистом спустились в неё и прошли к столу, на котором стояли две керосиновых лампы и полевой телефон для связи.

— Прошу, документы, личные вещи и всё, что у вас есть на стол, гражданин…

— Я пока ещё товарищ, разве не так? — поправил я особиста.

— Как вам будет угодно, товарищ Михайлов. Моя фамилия Черных. Вещи, прошу на стол.

Я выложил перед сотрудником Особого отдела всё что у меня было. Он следил внимательно, как и что я выкладываю, пытаясь заметить хоть что-то в моём поведении неправильное.

— Разрешите присесть?

— Да, пожалуйста. Вам никто не запрещает, — вежливо сказал особист, показывая на небольшой ящик перед столом.

— Я не у себя дома, поэтому и спрашиваю, товарищ батальонный комиссар.

Я опустился на ящик и положил почерневшие от копоти ладони на стол.

Особист взял мои документы и начал медленно их просматривать.

— К делу. Номер вашего полка? Аэродром? Фамилия командира полка?

Я ответил без заминок, но и без лишней бравады. Старался отвечать спокойно, да и сил особо не было на какие-то шутки.

— Выучил. Фамилия ведомого? — спросил Черных.

— Герой Советского Союза капитан Ведерников. Самолёт Як-1.

Особист подался вперёд, бросив на меня сверлящий взгляд.

— Слишком гладко стелешь, лейтенант. Тебе, и ведомым дали Героя Советского Союза? Даже для самых плохих диверсантов слишком грубая ошибка.

— Зато неожиданно, даже для вас.

Особист улыбнулся и отложил в сторону документы. Теперь он взял планшет с картой.

— Слишком ты спокоен для человека, которого через пять минут могут вывести и расстрелять.

Если честно, я уже дико устал. Но товарищ особист будет всё равно выполнять инструкцию.

Я посмотрел особисту прямо в глаза:

— Товарищ Черных, я знаю, что по лесам бродят диверсанты в нашей форме. Вы обязаны меня подозревать. Более того, вы всё делаете абсолютно правильно.

Особист чуть прищурился от такой прямоты.

— Думаю, что вы уже точно запросили подтверждение моей личности. Уверен, что ответ придёт оперативно. Давайте просто посидим. Я свою работу сделал. Теперь вам нужно сделать свою. Но не утруждайтесь.

В землянке повисла тишина. Особист молча изучал меня. Всё помещение постепенно наполнялось запахами конского пота и бензина.

Особист молча достал из кармана мятую пачку «Казбека», взял из неё папиросу и закусил в зубах.

— Ладно. Посидим пока, — сказал Черных и щёлкнул зажигалкой.

Минуту мы сидели молча, но особист всё это время не сводил с меня глаз. Следил за каждым моим движением.

После докуренной папиросы, товарищ Черных вновь стал задавать различные вопросы. Спокойно, рассудительно и без лишнего шума он продолжал интересоваться всем, что было в моём полку. Дошли мы с ним даже до того, что давали на завтрак сегодня и ужин вчера.

Прошло минут 15, прежде чем нашу «викторину» пришлось остановить. В землянку забежал майор Аверин. И смотрел он на меня уже совершенно иным взглядом.

— Так… ты… давай к товарищу генералу. Он уже ждёт. Плёнку к нему принесли уже, — звал меня за собой Аверин.

— Не торопитесь, — тихо сказал Черных.

И в этот момент зазвонил полевой телефон на столе.

— Слушаю, Черных. Да, здесь. Ага, я понял, — произнёс в трубку особист и повесил её.

Он сложил руки в замок и внимательно посмотрел на меня.

— Цвет глаз врио старшего врача вашего полка?

Блин, ну вопрос со звёздочкой, конечно. Если бы товарищ Рубель не была весьма привлекательна, вряд ли бы такой проверочный вопрос мне задали. Видимо, и правда смогли дозвониться в полк.

— Голубой, — ответил я.

Черных кивнул и протянул мне кобуру с ремнём.

— Проверка завершена. Не обессудь, лейтенант. Таков порядок, — ответил особист, встал со своего места и пошёл на выход.

Черных подошёл к Аверину и сказал, что мою личность подтвердили и просили передать, чтобы обязательно накормили.

— Сделаем. А пока, бегом к командующему. Счёт на минуты, Михайлов, — подгонял меня майор Аверин, пока я забирал вещи со стола.

В руках у Аверина были какие-то документы, но плёнки не было. Видимо, её уже передали в штаб командующего.

— Сейчас руководство будет смотреть плёнку на негатоскопе. Но даже я там смог разглядеть. А уж у командующего и вовсе глаз намётан. Вся танковая дивизия там как на ладони, — говорил мне Аверин, пока мы шли к штабному блиндажу.

Чем ближе мы подходили, тем отчётливее был слышен звук работающего генератора.

— Быстро вы справились, — сказал я.

— Никто не тратил время на сушку плёнки спиртом и тем более на печать бумажных фотографий. Так сэкономили ещё минут 40–45. Мы и так уже час потеряли после того, как ты съёмку произвёл. Это ещё хорошо, что ты у нас такой… борзый попался, — улыбнулся Аверин.

— Сочту за комплимент, товарищ майор.

— Так оно и есть.

— Мне бы себя в порядок привести. Я не в самом лучшем виде.

— Сказали вести хоть голого. Так что потерпи.

Через минуту мы спустились в траншею и подошли к входу в блиндаж. Тут я и вспомнил, что на плёнке есть не только танки. Тот самый объект, который прикрывало плотное кольцо ПВО, однозначно должен был попасть на какой-то кадр.

— Товарищ майор, у меня к вам просьба ещё есть.

— Что такое?

— Я бы хотел присутствовать, когда плёнку будут печатать. Есть там пару снимков, которые бы надо тоже проанализировать.

— Это связано с колонной танков? — уточнил Аверин.

— Не совсем. Но это может быть связано с потерей бомбардировщиков прошлой ночью.

Майор из разведотдела понял, о чём речь. Он явно знал, какой удар был нанёс по авиации прошедшей ночью, когда немцы положили больше десятка ТБ-3.

— Давай потом. Сейчас у нас танки «на пороге дома» стоят.

— Согласен с вами.

Аверин распахнул тяжёлую дверь и пропустил меня первого внутрь.

В комнате пахло смесью крепкого чая и махорки. Командный пункт Оперативной группы представлял собой просторную землянку. Бревенчатые стены тускло освещались керосиновыми лампами, а над центральным столом горела мощная электрическая лампа, запитанная от полевого генератора. В углу тихо жужжал коммутатор, у которого дежурили два связиста.

Стол был полностью завален развёрнутыми топографическими картами. На нём также был установлен негатоскоп. Это устройство представляло из себя деревянный ящик с матовым стеклом, подсвеченный изнутри мощной лампой.

И вот у этого светящегося квадрата стояли трое. Одним из них был генерал-майор Константин Константинович Рокоссовский.

Он выделялся высоким ростом, а также статной выправкой и широкими плечами. А ещё ясные и очень внимательные голубые глаза. На его лице не было ни тени паники или суеты, только предельная сосредоточенность.

— Вот изгиб реки Вопь, — сказал другой генерал-майор и ткнул карандашом в край кадра.

— А вот этот тёмный большак — дорога от Духовщины на юго-восток. Лётчик шёл точно над ней, — вступил в разговор третий человек около карты в звании полковника.

Рокоссовский передвинул тяжёлую лупу и что-то ещё разглядел на плёнке.

— Идут плотной колонной на марше, — негромко сказал командующий.

— Всё верно, Константин Константинович. Это «Тройки» и бронетранспортёры. В голове колонны — мотоциклетный дозор, за ним ядро из тридцати-сорока коробочек, дальше грузовики с пехотой.

Рокоссовский выпрямился, подошёл к основной топографической карте и взял в руки циркуль-измеритель.

— Квадрат 18–42. Голова колонны здесь. До позиций Максимова было сорок четыре километра. Какова скорость колонны на грунте? — спросил командующий.

— Не больше пятнадцати километров в час, товарищ генерал. Три часа и их передовые дозоры выйдут к нашим окопам.

Тут в мою сторону повернулся Рокоссовский.

— А это тот самый лейтенант? — по-отечески спросил Рокоссовский.

— Да, товарищ генерал-майор, лейтенант Михайлов, — представился я.

Константин Константинович начал идти ко мне. При этом было видно, что он продолжает размышлять над ответными действиями.

— Что думаете, Малыгин? Сколько у нас времени.

— Плёнка сделана примерно час назад. Значит, два или два с половиной часа. Действовать надо немедленно.

Рокоссовский продолжал ходить по комнате, держа руки за спиной.

— А если немцы повернут вспять, а мы уже сорвёмся со своих позиций? Они же точно видели самолёт лейтенанта, — предположил другой генерал-майор.

Константин Константинович посмотрел на меня. Взгляд был такой, будто это я сейчас должен решить судьбу этого сражения.

— Разрешите, товарищ генерал-майор, — обратился я.

— Говори, лейтенант.

— Поворачивать назад немцам нет смысла. Если они развернутся, это для них означает потерю темпа наступления, что идёт вразрез с их тактикой. Ускорить темп или вызвать авиацию могут, но не повернуть назад…

— А на других направлениях им наступать нет смысла. Верно говоришь, — закончил за мной Рокоссовский.

В блиндаже повисла тишина, нарушаемая только шипением рации в углу и гулом генератора. Генерал Рокоссовский смотрел на карту, оценивая обстановку.

— Значит так, товарищи. В лоб атаковать мы не будем. Используем то, что они идут на марше и не ждут большого сопротивления на данном участке.

Рокоссовский подошёл к карте и карандашом указал на лесной массив, по которому будут двигаться немцы.

— Организуем им засаду. Никаких встречных боёв. Все танки, что у нас есть, скрытно выдвигаем вот сюда, на фланги, и маскируем. Сколько вам нужно времени?

— Где-то час, — ответил полковник.

— Немедленно пускай выдвигаются. И ещё две батареи противотанковых орудий замаскировать в этом районе, чтобы перекрыть отход. Времени на весь манёвр у нас не больше часа.

— То есть, мы подпустим вплотную и ударим во фланги? — улыбнулся полковник Малыгин.

— Именно. Как только подожгут головные машины, бейте с флангов. Наша задача задержать противника как можно дольше. Не дать прорваться дальше к Москве. Время пошло, товарищи, — кивнул Константин Константинович.

Командиры приступили к работе, а Рокоссовский подошёл ко мне ближе.

— Спасибо, лейтенант. Буду ходатайствовать перед вышестоящим командованием о представлении тебя к награде.

— Служу Советскому Союзу!

Константин Константинович пожал мне руку и вернулся к работе.

— Пойдём, ты хотел плёнку глянуть, — сказал Аверин и увёл меня за собой.