Сложив письмо, Эван так и остался лежать в пальто, не в силах шелохнуться. Откровение Эйприл парализовало его, и он никак не мог прийти в себя. Ее слова крутились в голове, словно бритва, они ранили и без того слабую надежду.

В этот момент Эван вдруг вспомнил своего горе-отца, он ведь тоже был чудовищем. Вернее, стал им после того, как его уволили. Окончательно спившись, он делал и без того отчаянную жизнь невыносимой, обвинял жену и сына во всех своих неудачах, сидя перед телевизором в прокуренной гостиной. Срывая злость, он распускал руки и не раз угрожал ножом в пьяном угаре. В такие моменты его невозможно было утихомирить, и Эван с матерью сбегали из дому. Сколько раз им приходилось ночевать где попало – не сосчитать. Слишком часто. Иногда пристанищем на ночь становился заброшенный сарай, иногда кузов брошенного пикапа, иногда беседка в центральном парке.

Ощущать себя настолько уязвимым и беспомощным – отвратное чувство. Оно вяжущим металлическим привкусом держалось на языке каждую секунду пребывания в проклятом Нью-Фолле. И только далеко за пределами города оно наконец уступало такому редкому ощущению свободы. И хотя в Эване были гены отца, он не станет таким. Ни за что не станет.

* * *

В выходные Беллстрид устроил для своих студентов грандиозный пикник в парке кампуса, установив там всевозможные палатки с едой, в том числе от местного клуба выпечки, и деревянные столы с лавками, за которыми можно было бы попробовать предложенные угощения. Погода стояла расчудесная, так что, избавившись от зимней громоздкой одежды, студенты накинули легкие куртки и отправились наслаждаться набирающей силу весной.

Эван и Уилл сидели за одним из деревянных столов, поедали горячие бургеры и обсуждали соревнование контрад, когда мимо прошла Джейн Эйприл Вуд с подругами. Все трое были одеты красиво и ярко, приковывая к себе взгляды окружающих.

– Слушай, Эван… Знаю, это не мое дело, – начал Уилл, наклонившись к другу, – но я давно заметил, как ты на нее смотришь.

– Я вовсе не…

– Да хватит уже, Эван! Может, я и идиот, но точно не дурак! – прервал его Уилл. – И если раньше я не вмешивался, потому что с ней мутил Тэхен, то сейчас не могу молчать. Я вижу, что с тобой происходит. И я правда волнуюсь за тебя.

Эван смотрел на друга и не находил в себе силы что-либо ответить. Все это время он был уверен, что Уилл даже не догадывается о его чувствах к Эйприл, но оказалось, что это было совсем не так. Уилл был куда проницательнее, чем он мог бы подумать. Теперь же Эвану потребовалось время, чтобы осознать это в полной мере и прийти в себя. Пока он молчал, Уилл решил быть откровенным до конца:

– На самом деле у меня то же с Софией. Всю осень и зиму я писал ей не переставая. Пытался всеми возможными силами доказать ей свою любовь, а она игнорировала все мои попытки. И вот сегодня, когда я решил оставить ей последнее сообщение, когда решил попрощаться и поставить жирную точку, она вдруг ответила.

– Что же ты ей такое написал? – спросил Эван, подавшись вперед.

– Что если мы завтра оба придем в центральный парк Маунтен-Хилла на площадь с часами, значит, хотим попробовать все сначала. Ну а если нет… Сам понимаешь. Прости-прощай.

– И что она ответила?

Уилл громко фыркнул:

– Что ничего не обещает. Знаю, звучит не очень… Но она хотя бы ответила.

– Причем не отказом.

– Вот именно, Эван! Вот именно! Если я что-то и понял за все это время, так это то, что нельзя сдаваться. – Голос Уилла дрожал от чувств. – Нельзя упускать человека, который заставляет твое сердце колотиться как бешеное. Ни в коем случае нельзя! Выражай свои чувства как можешь! Главное – вырази, несмотря ни на что. Несмотря на страхи, чужое мнение или обстоятельства. – Уилл положил свою ладонь поверх ладони Эвана и крепко сжал ее. – Будь искренен, – сказал он, глядя ему прямо в глаза. – Пожалуйста, Эван, найди в себе силы быть искренним.

* * *

Конец марта выдался изматывающим. Нужно было успеть все: по керамике срочно завершить стилизованный сервиз, поскольку «гончарная не может ждать вечно и там все строго под запись»; по живописи довести до ума очередной натюрморт, на этот раз со сложным кружевом; по фотографии сделать серию снимков с закатным солнцем, и, понятное дело, они должны были быть оригинальными… Преподаватель графики Ноа Роджерс запросил не менее двадцати работ с гипсовыми фигурами, а Миранда Брикман ожидала как можно скорее получить очередное длиннющее сочинение по византийскому искусству и его позднеантичных корнях. И это не говоря уже о работе над годовым проектом.

Один лишь профессор Верзяк был снисходителен к несчастным студентам. Он прекрасно понимал: с таким настроем творческое письмо получится не очень творческим. И чтобы хоть как-то помочь, он перестал давать домашние задания, а занятия старался сделать такими, чтобы все отдохнули и набрались вдохновения. Благодаря столь гуманному отношению Давид Верзяк стал безоговорочным любимцем каждого первокурсника, а быть может, и каждого студента во всем Беллстриде. Опросов никто не проводил, но по сарафанному радио о нем говорилось только хорошее.

Теперь каждое занятие с профессором творческого письма начиналось с непринужденных бесед за чашечкой чаю. Потом студенты смотрели отрывки из фильмов, где герои особенно красиво выражали мысли. Иногда на его занятиях звучала музыка, и все просто молча ее слушали, закрыв глаза и думая о своем.

Только под конец занятия он называл какую-либо тему, чтобы каждый студент написал короткий очерк и прочел его, исключительно по собственному желанию. Так, они уже разобрали метафоры, различные художественные приемы в классической литературе и даже попробовали самостоятельно написать стихи. Темы для сочинений Верзяк каждый раз давал пространные, свободные, позволяющие проявить фантазию и истолковать эти самые темы совершенно по-своему.

– Ваше задание на сегодня – типы людей, – огласил очередную задачу профессор Верзяк, когда весь чай был выпит, а печенье съедено. – Любые типы, которые вы подмечаете. Два типа, десять или пятьдесят. Если, конечно, у вас хватит на такое количество типов времени и мыслей. Давайте скорее приступайте! Взбудоражьте меня, мои хорошие!

Отдохнувшие студенты склонились над листами бумаги и принялись творить. Через пятнадцать минут наиболее вдохновленные уже сдавали ему свои работы. Как и всегда, он тут же начинал их читать. Если сочинение казалось грустным, было заметно, как профессор сопереживает автору. Если он находил что-то забавное, то позволял себе хмыкнуть или даже посмеяться. Он никогда не скрывал своих эмоций: все было у него на лице. Многим было любопытно наблюдать за ним, пока он читал. Каждый про себя гадал: не его ли сочинение читает профессор? Нравится ли ему? Считает ли он его оригинальным или скучным?

Когда все сочинения были проверены, Верзяк поднял глаза на студентов и, внимательно глядя сквозь очки, весело сказал:

– Как и всегда, вы сумели меня порадовать. Ваш взгляд свежий и современный, некоторые сочинения заставили меня здорово посмеяться. Да вы и сами все видели! – Всплеснув рукой, он тут же сменил тон на серьезный. – Но особенно мне понравилась работа о людях-маятниках.

В аудитории стало тихо.

– Если автор желает, он может сам зачитать свое творение, – предложил Верзяк. Он терпеливо подождал полминуты, но никто так и не встал. – Хорошо, – кивнул Верзяк, взяв со стола один из исписанных листов. – Тогда его прочитаю я.

И один из любимейших преподавателей Беллстрида, поправив очки, принялся читать:

Люди-маятники. Их неудержимо влечет друг к другу, но они заведомо обречены. Приближаясь, они сталкиваются, причиняя друг другу боль, разбивая друг другу сердце, только чтобы вновь отдалиться. И так раз за разом, вопреки их желаниям. Потому что они не могут иначе. Потому что притяжение и моментальное отталкивание в их природе, а с ней не поспоришь. Даже если люди-маятники хотят сблизиться, они понимают: у них будет всего секунда, прежде чем они снова разлетятся, каждый в свою сторону. Всего секунда, чтобы признаться, чтобы высказать наболевшее или сорваться на эмоции. Всего секунда на долгожданный поцелуй или на пощечину. Всего секунда, а после… снова разлука.

И этот цикл не прервать, пока люди-маятники сосуществуют в общем пространстве. Даже если они захотят больше никогда не встречаться, это не в их власти. Неизбежная встреча заложена в их природе… Ирония творца, закон физики или шутка коварной судьбы. Причины не важны.

И вот они кружатся в этом зацикленном проклятом танце, зная каждое движение наперед. Ближе, ближе, еще ближе и… БАХ! Снова в стороны, снова не быть им вместе. Это даже трагедией не назвать. Так… просто закономерность. Их всегда будет тянуть друг к другу. Им не убежать друг от друга. Им не перестать ранить друг друга, а боль никогда не будет слабее. И танец этот будет продолжаться, пока один из маятников не сорвется с нитки и не упадет вниз. Туда, где другой уже никогда не достанет.

Эван дрожал. Он узнал этот слог с первых строк и прочувствовал каждое меткое слово. И пусть он выдавал себя перед сокурсниками, но вдруг стало так важно увидеть ее лицо… И он обернулся на Эйприл, которая с недавних пор предпочитала сидеть на заднем ряду вместо первого.

Девушка изо всех сил боролась с собой, чтобы не заплакать. Чувства переполняли ее. Точно так же, как они переполняли и его.

– Мисс Вуд, пожалуйста, отнесите эту папку в деканат, – попросил профессор Верзяк, и Эйприл, поймав спасительную нить, подскочила с места, пока никто ничего не заметил. Пока никто не догадался, что автором сочинения была она и что папка на самом деле была пустой.

Схватив папку, она быстрыми шагами покинула аудиторию. Эван поднял руку прежде, чем осознал это:

– Профессор, извините, могу я выйти?

– Да, мистер Грейсен. Конечно, – невозмутимо ответил Верзяк, продолжая что-то говорить студентам.

Вырвавшись в коридор, Эван сорвался на бег, быстро нагнав девушку.

– Эйприл, подожди! – окликнул он.

Остановившись, Эйприл попыталась вытереть слезы и придать лицу нормальное выражение, но покрасневшие глаза выдавали ее. В последнее время она так часто плакала… Прежде чем Эван что-либо сказал, она устало произнесла:

– Никакого совместного проекта не будет.

В ушах зазвенело. Весь мир перестал существовать. Была только Эйприл.

– То есть как? – Голос Эвана был похож на рык. На его лице отразилась смесь ярости и неверия. Он едва мог держать себя в руках. – Тебе дали другую пару или… – Он осекся, задыхаясь, словно из коридора выкачали разом весь кислород.

Глядя куда-то в сторону, девушка несколько раз моргнула.

– Я приняла решение уйти из университета, – тихо сказала она, словно Эван одним своим присутствием лишал ее всяких сил.

– Что? – У него звенело в ушах, пока она молча стояла напротив него, глядя куда-то поверх его плеча, не в силах поднять взгляд выше. В этот момент он явственно ощутил близость конца. Сердце забилось так, что он чувствовал каждый удар – в горле, в висках, в ребрах и даже на кончиках пальцев. – Эйприл, какого черта?!

– Тебе ничего не грозит, – поспешила заверить она. – Я обо всем договорилась, так что тебе позволят работать одному. Можешь завершить тот диптих. Исправить мою картину на свой лад или написать что-то новое…

– Да плевать я хотел на проект! – Запаниковав, он схватил ее за руки. – Ты совсем ничего не понимаешь?! Зачем поступать ТАК?!

– Как? – Она обреченно посмотрела на него снизу вверх.

– Вот так! Изводишь день за днем, с ума сводишь! Ведь я не чудовище и никогда им не был! Неужели ты не видишь, что я сгораю от чувств? Неужели не видишь очевидное?

Она издала сдавленный смешок:

– Ты не здоров…

– Ты тоже!

– Отпусти меня.

– Ну уж нет! – злобно прорычал Эван. Его лицо приобрело жесткое выражение. – Ты пойдешь со мной! – Он потащил за собой растерянную Эйприл по коридору, а после по широкой парадной лестнице. Он рассчитывал, что девушка начнет сопротивляться, но она молчала.

Когда они уже были в холле, прозвенел звонок, и студенты повысыпали из аудиторий. Но даже это не остановило Эвана Грейсена, его сердце было в агонии. Двигаясь через толпу быстрым, широким шагом, он не видел никого вокруг. Весь его мир сейчас был сосредоточен на руке Эйприл, которую он сжимал крепче, чем следовало. Даже когда его кто-то окликнул, он не сбавил скорость. Теперь он побежал так, что Вуд едва поспевала за ним – в таком отчаянии он пребывал сейчас.

С силой волоча за собой свою любовь, свою страсть, Эван думал только о том, чтобы удержать ее, пока весь Беллстрид наблюдал эту идиотскую сцену. Пока весь Беллстрид ее обсуждал и, понятное дело, будет обсуждать еще долго.

– Расступитесь! – рявкнул Эван, сам не свой, пробираясь через толпу хлынувших в малый парк студентов.

Преодолев парк, они вошли в кампус и вскоре уже поднимались в общежитие контрады совы. Ногой открыв дверь в спальню, Эван втолкнул туда Эйприл, вошел следом и, повернувшись, сразу же запер дверь на ключ.

– Что ты… – начала девушка, но он остановил ее одним только взглядом.

– Я не маятник, Вуд! – Он яростно ударил себя кулаком в грудь, вне себя от переполнявших чувств и страха. Страха потерять ее навсегда. – Я живой человек! И у меня тоже есть сердце, понятно тебе?!

Эйприл замерла, боясь что-либо возразить. Эван резко открыл ящик прикроватной тумбы и принялся вываливать все свои рисунки. На пол сыпались десятки или, может быть, даже сотни портретов – акварелью, карандашом и углем, шариковыми ручками и маркерами, акрилом и сангиной… И на каждом из них лишь она, легко узнаваемая.

Эван обернулся только тогда, когда в тумбочке ничего не осталось. Переполнявшие эмоции готовы были хлынуть через край, словно вода сквозь прорвавшуюся плотину. И не в силах больше держать это в себе, Эван наконец произнес:

– Эйприл, я люблю тебя.

Вытирая слезы, девушка отчаянно замотала головой:

– Нет, не говори этого.

– Я люблю тебя, – с нажимом повторил он, в то время как Эйприл зажмурилась и поджала губы.

Глаза Эвана были настороженными, пока он медленно приближался к девушке своей мечты. Остановился совсем рядом, когда Эйприл решилась посмотреть. По ее лицу было не понять, о чем она думает и какое решение вертится в ее голове. Их лица были близко-близко.

Протянув руку, Эван мягко прикоснулся к ее щеке, влажной от слез. Все ее тело напряглось от этого прикосновения. Растворяясь во взгляде потрясающих зеленых глаз, он следил за каждым ее движением, за каждым вздохом, словно хотел, чтобы они навсегда отпечатались в его памяти.

Эйприл едва ли могла дышать. Нежно проведя кончиками пальцев по ее лицу, Эван замер в нерешительности, прежде чем заключить ее в объятия. Осторожно убрав волосы с ее шеи, он наклонился и коснулся губами точки, где бился пульс, теснее прижимая ее к себе. Несколько секунд он молча вслушивался в стук ее сердца, и в его голове билась только одна мысль…

– Я люблю тебя, – выдохнул он, ища ее губы.

– Нет… – все еще сопротивлялась она, плавясь под его горячими руками.

– Я люблю тебя, – на этот раз неуловимо нежно, едва слышно. Осторожно. Прямо в ее приоткрытые губы.

Казалось, еще немного – и он больше уже не сможет противостоять этой силе. Он чувствовал, что балансирует на грани. По телу разливался огонь. Он может позволить себе испытать это хоть раз.

Это вышло само собой – их мягкие губы сомкнулись. Всего на мгновение, до краев заполненное трепетом и желанием. Такой короткий, легкий, едва уловимый поцелуй… И такой важный, вечный отпечаток в памяти обоих.

– Мы должны быть вместе, неужели ты не понимаешь этого? – шептал Эван.

– Мы не можем… – твердила она, упрямо мотая головой и не позволяя поцеловать себя вновь.

Он продолжал шептать, чувствуя, как разбивается сердце:

– Почему, Эйприл? Почему?

Она снова заплакала. И пока он пытался вытереть ее слезы, а они все лились и лились, она пыталась объяснить дрожащим голосом:

– Потому что я не знаю, как забыть все то, что ты сделал. Как научиться тебе доверять. Как открыться тебе и как подпустить тебя ближе. Потому что я всегда буду бояться тебя. И потому что тогда я не смогу смотреть в глаза Тэхену…

– Тэхен! – взревел Эван, выпуская девушку из объятий. Резко развернувшись, он со всего размаха стукнул кулаком стену, не замечая боли. – Опять этот Тэхен!

– Да, опять! – отозвалась Эйприл. – Потому что он в самом деле любит меня! Потому что он всегда был милым и хорошим, а я бросила его из-за тебя!

– А давай-ка посчитаем, – в тоне Эвана послышались угрожающие нотки, – сколько раз такой идеальный Тэхен врал тебе, чтобы спасти ваши отношения?

– Врал?.. – Эйприл исподлобья взглянула на Эвана. – О чем ты?

Его глаза сузились, а радужка стала похожа на лед.

– Загибай пальчики, Вуд. – Злобно искривив губы, Эван начал перечислять: – Это не Тэхен танцевал с тобой во время Хеллоуина! И вовсе не он оставил надпись про поцелуи на здании твоей общаги! Это не он выслал тебе белые лилии, твои любимые цветы, между прочим! И не он сначала изготовил, а затем подарил вот этот гребаный кулон!

– Не он?.. – Эйприл растерянно поднесла ладонь к шее, а затем сжала пальцами маленькую золотую кошку.

– Нет!

– Я догадывалась, что что-то не так… – выдохнула она. – Интуитивно чувствовала, но каждый раз отметала эти догадки… Так, значит, это и правда … Ты? Каждый раз?

– Эйприл, черт тебя дери, я люблю тебя! Люблю больше жизни! Пожалуйста, дай мне шанс доказать тебе это! Показать, что я могу и хочу быть лучшей версией себя ради тебя одной! – Он говорил быстрее и быстрее, словно у него заканчивалось время. – Ты уже давно растопила мое сердце, так позволь растопить твое! Ты можешь позволить себе чувствовать. Ты заслуживаешь того, чтобы испытывать что-то хорошее! Не заставляй себя отказываться от этого! Позволь себе испытать это со мной!

Он не заметил, как снова оказался рядом, рассматривая каждую слезинку на ее лице. Он смотрел на нее так, словно она была единственным, что имело значение в этом мире. Его собственнический, жадный взгляд заставлял ее кровь вскипать. В тусклом свете его серебристые глаза мерцали.

Не выдержав, Эйприл обхватила его лицо руками и почти произнесла то, что давно рвалось из ее груди. Но она заколебалась и промолчала. Она боялась признаться, что любит его, думая, что ошибается. Ей казалось, что она обречет себя на погибель, если признает это. Если какие-то важные вещи остаются невысказанными, значит, ничего и не изменится в худшую сторону. Значит, что-то не разрушится, не разобьется, не сломается окончательно. Она не могла позволить этому случиться. Если она сдастся, то это разрушит ее или их обоих.

– Я не могу, – прошептала она.

В этот момент Эван почувствовал себя настолько опустошенным, что казалось, вот-вот рухнет. Схватив ее за плечи, он притянул Эйприл к себе и прижался лбом к ее лбу. Они простояли так с минуту, прежде чем она высвободилась.

– Прости, я пойду. – С этими словами Эйприл судорожно вздохнула. На ее лице читалась жуткая усталость.

Эван не стал ее удерживать. Плотно сомкнув губы, он открыл дверь. И она ушла. Вот так просто.