Несколько следующих дней Эван и Эйприл пытались обсуждать проект, делились идеями, но диалог никак не клеился. Оба казались слишком напряженными, закрытыми, немногословными. Находиться в окружении друг друга казалось им чем-то противоестественным. Каждый раз они ожидали какого-то подвоха или эмоционального срыва. Словно от их взаимодействия неминуемо приближается апокалипсис.

Идею с диптихом Эйприл теперь категорично отвергала, масштабные проекты ее пугали, ведь на них уходит слишком много времени, да и человеческие образы – мужской и женский – она наотрез отказалась использовать, чтобы те не ассоциировались с авторами.

Эван осторожничал, как мог. Оступись он всего лишь раз – и жалкая толика установленного между ними доверия, завоеванного по крупицам, могла тут же улетучиться. Несмотря на его усилия, Эйприл явно было некомфортно находиться с ним наедине. Казалось, что она вся как натянутая струна. Эйприл все время куда-то ускользала, искала повод избежать встреч или свести их к минимуму, и было похоже, что она не настроена на продуктивную работу в принципе.

– Тогда предложи свое, – не выдержал Эван после очередной порции возражений с ее стороны. Они стояли рядом с большой скульптурой, даже не решаясь присесть на одну из пустующих скамеек – настолько короткими обычно были их встречи. Уже через полчаса их ждала у себя в кабинете психолог Шарлотта Фостер. – Знаешь такое правило – «отвергая, предлагай»? А ты ничего не предлагаешь, только отметаешь любые мои идеи.

Услышав это, Эйприл вся сжалась. Эван не понимал, что с ней происходит. Она будто бы пересиливала себя каждый раз перед тем, как что-то сказать или посмотреть на него. Каким бы мягким или внимательным он ни становился в ее присутствии, каким бы сговорчивым ни был, все это давало только обратный эффект.

– Может, вылепим рельеф? – проговорила она, поправляя косу и глядя куда-то поверх деревьев, избегая смотреть на Эвана. Там, в небе, пролетела стая серых птиц.

– Нет, рельеф будет у Уилла и Кэти. – Эван покачал головой. – Не хочу, чтобы он подумал, будто мы повторяем. Еще варианты?

– Я не знаю, – сдалась Эйприл. – Нужно нечто нетривиальное, что-то свежее, но…

Она запнулась.

– Что «но»?

– Я не знаю. – Она отвернулась к скульптуре, и ее плечи задрожали. – У меня нет вдохновения или… Или…

Тяжесть внутренних переживаний переполнила девушку, и она расплакалась. Сбитый с толку, Эван не знал, как реагировать. Ему страшно захотелось обнять ее, но он понимал, что таким действием может только отпугнуть. Ведь он не понимал, что же творится в ее душе, такой ранимой и чуткой. А она все плакала и плакала, пока напряжение наконец не отпустило ее. Растерев слезы по лицу рукавом пальто, так и не решаясь повернуться к Эвану, она хриплым голосом устало произнесла:

– Как нам добиться того, что от нас ждет Митчелл, если мы элементарно не можем терпеть друг друга?

– Но ведь это неправда, – прошептал Эван.

На этот раз он не сдержал своего порыва и приблизился, чтобы все-таки обнять девушку, но как только он коснулся кончиками пальцев ее плеча, она отпрянула:

– Нет! Не надо быть со мной таким! – Развернувшись, она выставила вперед ладонь, сохраняя между ними дистанцию. В ее раскрасневшихся глазах все еще блестели слезы.

– Каким? – искренне недоумевал Эван.

Он несколько месяцев подряд старался быть идеальным и неустанно вымаливал прощение, но этого все равно было недостаточно. Что ему делать? Как выразить свои чувства, если она отвергает все лучшее и светлое?

– Таким… – Эйприл несколько секунд пыталась подобрать слово. Ее бегающий взгляд отражал нарастающую панику. Всплеснув руками, она наконец обреченно выдохнула: – Хорошим! После всего, что было!

– Эйприл, я сожалею о том, что был таким идиотом! – горячо сказал Эван, застыв перед ней в полушаге. – Я изменился!

– Нет! – оборвала она, мотнув головой. Ее голос дрожал, а к горлу подступали спазмы. – Я не собираюсь в это верить! Люди не меняются! Ты чудовище! Чудовище!

– Ясно, – сдавленно отозвался Эван, убирая замерзшие руки в карманы своего черного пальто. – Я, пожалуй, пойду. Встретимся в кабинете мадам Фостер.

В комнату с темно-зелеными стенами Эйприл вошла с красным лицом и с такими же красными глазами. Судя по виду, она находилась в полнейшем отчаянии. Холодно кивнув, девушка прошла к пустому креслу и села, даже не сняв верхнюю одежду.

Увидев ее, Шарлотта Фостер поняла: нейрографика не поможет.

– Как продвигается ваш совместный проект? – Психолог сразу перешла к сути.

– Никак, – хором ответили оба.

– А время идет. – Фостер задумчиво провела указательным пальцем под нижней губой. – Годовой проект не делается за один месяц, ребятки, на то он и годовой. А у вас ничего. Совершенно ничего.

После недолгой паузы мадам Фостер изрекла:

– Я помогу вам с проектом.

– С чего вдруг? – снова хором сказали Эван и Эйприл, тут же смутившись. Первый раз мысли сошлись – ну, бывает. Второй раз произнести одно и то же – уж как-то слишком по-родственному.

Шарлотта улыбнулась и ответила:

– Потому что я знаю, как это сделать. И для начала я попрошу вашего декана пока не вызывать вас на консультации. Итак, – она хлопнула в ладоши, переходя к главному, – шаржи вы уже рисовали, так что пришло время написать нечто поистине красивое. Вы, мистер Грейсен, воспользуетесь вон тем запыленным мольбертом. – Она указала на старый потрепанный треножник, торчавший в углу из-под шторы. – И будете писать портрет мисс Вуд, стараясь изо всех сил.

– Да на это же уйдет уйма времени! – запротестовал Эван. – Мне до конца недели нужно сдать большое эссе по кризису поздней Античности!

– У вас назревает другой кризис, мистер Грейсен, – строго прогудела Шарлотта. – И если вы с ним не справитесь, эссе по истории искусств вас уже точно не спасет! Равно как и вас, мисс Вуд!

Эйприл судорожно выдохнула, вцепившись в подлокотники кресла так, что костяшки ее пальцев побелели.

– Ваша задача понятна, мистер Грейсен? – спросила Шарлотта.

– Да, – отозвался Эван. – Понятна. Какие сроки?

– Сроков нет. Пишите в комфортном для себя ритме и получайте от этого удовольствие, – ответила психолог и повернулась к Эйприл. – А вы, мисс Вуд, тоже будете писать. Но не картину, а письмо. Для мистера Грейсена. Пока он будет писать ваш портрет, вы позволите себе высказаться. Изложите все, что у вас наболело. Хотите ругаться – ругайтесь. Я в любом случае не буду это читать. И если вы не захотите, чтобы мистер Грейсен это видел, он тоже не увидит. Материалы, которые могут вам понадобиться, включая бумагу, краски и кисти, – вон там. – Фостер указала на загадочный массивный шкаф в самом темном закутке кабинета.

Поднявшись, она взяла со стола ключ и направилась в сторону двери.

– Вы что, снова хотите нас запереть? – подала голос Эйприл, но в ее интонации не было ни тени возмущения. Скорее покорность. Ведь так или иначе, психолог хотела направить их.

– Ненадолго. – Мадам Фостер подмигнула ей, открывая дверь. – Вы оба подумайте, что хотите донести друг другу через эти работы. Невысказанное. Тайное. То, что сидит в самой глубине ваших душ. – И, уже выйдя в приемную, она добавила: – Кстати, в тумбочке есть пирожки. Угощайтесь.

С этими словами она закрыла дверь. Сознавая, что торчать им здесь несколько часов, Эйприл встала, подошла к напольной вешалке и сняла пальто, в то время как Эван перенес на середину кабинета мольберт. Как и ожидалось, масляные краски, кисти и натянутый на подрамник холст он обнаружил в массивном шкафу.

Материалы оказались достойного качества. Впрочем, от Беллстрида он не ожидал дешевых красок, пусть даже речь шла о содержимом кабинета университетского психолога. Ну а Эйприл без труда раздобыла несколько чистых листов и шариковую ручку.

Вооружившись всем необходимым, они, как обычно, сели друг напротив друга и оба поймали себя на мысли, что каждый раз они поворачивались и смотрели друг на друга с новыми эмоциями. Закинув ногу на ногу, Эйприл опустила лицо. Она смотрела на чистый лист, не зная, с чего начать. Как ни странно, Эван тоже несколько минут просто сидел и растерянно смотрел на текстуру грунтованного холста.

С момента их с Эйприл знакомства он нарисовал несколько сотен ее портретов по памяти, а теперь, когда она сидела прямо перед ним, это казалось чем-то нереальным. Непреодолимым. Таким странным, будто бы он попал прямиком в один из своих снов. А потом, осмелившись наконец перевести на нее взгляд, он увидел на ее шее кулон. Кошка с крыльями за спиной. Его подарок. На душе Эвана сразу потеплело. Он увидел в этом очередной знак, что все идет правильно. Так, как и должно быть.

– Можешь распустить прическу? – попросил Эван.

Он давно не видел ее волосы распущенными, потому что теперь она все время заплетала их в тугую косу. Несколько раз моргнув, Эйприл стянула с волос резинку и, запустив пальцы в пряди, расплела косу. Струящиеся волнистые волосы красивого каштанового цвета рассыпались по плечам.

Какое-то время Эван любовался ею, пока она смущенно смотрела на все еще чистый лист без единой записи. Вскоре лед тронулся. Карандаш Эвана заскользил по холсту, очерчивая лицо девушки, изгибы ее шеи и плеч. Рисование с натуры доставляло ему величайшее удовольствие, словно все его мечты, связанные с Эйприл, вот-вот начнут сбываться. Одна за другой. Одна за другой…

В груди Эвана мгновенно вспыхнул вдохновенный огонь, но на этот раз не ярости, не гнева и не обиды. То был огонь разгорающейся всепоглощающей, невозможной любви. Самой запретной, самой искренней, самой заветной. Настолько сильной и неминуемой, будто сама судьба свела их вместе, не оставив ни единого шанса на спасение.

Пока Эйприл выражала чувства словами, Эван, мазок за мазком, писал ее лучший портрет, поражаясь тому, насколько легко и быстро идет работа. А когда Шарлотта Фостер через пару часов вернулась, обе задачи были выполнены.

– Вы можете поместить свое письмо сюда, – сказала она, протягивая Эйприл новый пустой конверт. – Конверт можно заклеить, а когда будете готовы, просто передадите его адресату. – Шарлотта бросила короткий взгляд на Эвана. – Кстати, прекрасный портрет, мистер Грейсен. Мисс Вуд, не хотите ли взглянуть?

– Нет, – покачала головой Эйприл, заплетая волосы обратно в косу. – Мне не интересно.

– Что ж, дело ваше, – сказала психолог. – Вы оба можете идти.

Впервые вместе покинув кабинет психолога, они дошли до кампуса в полной тишине. Дальше их пути расходились.

– Пока, – проговорил Эван.

Вместо прощальных слов, Эйприл протянула ему конверт.

– Наверное, будет полезно, если ты посмотришь на все моими глазами, – сказала она.

Как только конверт оказался в руках Эвана, не говоря больше ни слова, девушка быстрым шагом пошла в сторону своей контрады. Эван смотрел ей вслед, и сердце его надрывно колотилось. Сжимая конверт, он твердо знал: письмо хранит что-то очень важное. Нечто такое, что поможет ему наконец-то понять ту единственную, без которой он уже и не смыслил жизни.

Примчавшись в свою комнату, он быстро скинул обувь и, даже не сняв пальто, повалился на кровать, все острее предчувствуя, как тяжело ему будет после прочтения написанного ею текста. Открыв конверт, Эван стал читать, стремительно бегая глазами по аккуратно выведенным ровным почерком строкам:

Ты задел меня с первой встречи. Но еще до того, как успел произнести хоть слово. Едва взглянув в твои серые глаза, полные ртути, я ощутила, будто в сердце всадили раскаленные иглы.

Это было странно. Помню, как подумала в тот момент: «он способен меня уничтожить». Может, это была интуиция? Не знаю. Но чувство было такое, словно сама душа узнала тебя и теперь отчаянно сопротивлялась твоему присутствию, желая предупредить об опасности.

Я сразу поняла, что ты ранишь меня, и ты действительно ранил. В тот самый день, когда мы впервые встретились. А потом еще и еще. Как будто бы получая от этого особое изощренное удовольствие, подпитываясь моими страхами.

Да, Эван Грейсен, я боялась тебя. Мне легко это признавать, ведь ты и сам это прекрасно видел. Впрочем, ты видел слишком мало из того, что кипело внутри меня. Каждая встреча с тобой напоминала эмоциональную мясорубку, после которой наваливалось все сразу: и слезы, и кошмарные видения по ночам, и отсутствие вдохновения. Смертельное бессилие. А потом ты с чего-то решил, что после одного лишь «прости», пусть и сказанного сотню раз, вдруг что-то изменится. Но это не так.

Ты всегда был для меня чудовищем. Точно таким же, как и мой родной отец, убивший мать в приступе гнева прямо у меня на глазах. Обвиняя ее в том, чего она ни за что бы не совершила. Он любил ее. Точнее, отец думал, что это любовь, но в моем понимании это было буйное помешательство, застилавшее ему глаза. Оно же и привело отца в тюрьму, а меня, раздавленную и уничтоженную, вне себя от горя, – в интернат. Впрочем, не думай об этом. Я пишу все это не для того, чтобы вызвать жалость или твое сочувствие. Сочувствие мне нужно в самую последнюю очередь, тем более от тебя.

Дело в том, что моя мама каким-то образом знала: их история с отцом закончится именно так. Она чувствовала это и постоянно предостерегала: «держись подальше от тех мужчин, которые слишком пылко выражают свои чувства. Даже если сегодня они будут кричать о своей любви, в один прекрасный день они так же легко воспылают к тебе ненавистью».

Моя несчастная мама так любила отца… Даже предчувствуя трагедию, она была не в силах его бросить. До последнего надеялась и ждала, что в один прекрасный день он изменится. Мнила себя спасительницей. Она была доброй и наивной, но своим примером она показала единственной дочери, от каких именно мужчин следует держаться подальше.

Своим характером ты напоминаешь мне моего отца. Вот только наша с тобой история началась не с любви, а сразу же с ненависти. И что бы ты ни говорил, в чем бы ни клялся, я никогда тебе не поверю, потому что люди не меняются. Потому что я чувствую и по сей день: ты способен меня уничтожить. А потому не проси. Из этого тупика попросту не существует выхода, Эван. Я никогда не подпущу чудовище к себе. Никогда.