Выходные промчались стремительно, впрочем, как и всегда. За это время матери Эвана сделали операцию и перевели в другую палату без ограничения времени посещения, так что он, можно сказать, временно поселился там. Мама чувствовала: с сыном что-то не так, его что-то очень сильно терзает, но, как бы она ни старалась, он без конца заверял, что все хорошо, что ей показалось. Вот только она точно знала: не показалось.

Беллстрид наводнили ученики, и вновь стало шумно. В столовой, в кампусе и в наиболее оживленных коридорах было не протолкнуться. После рождественских поблажек преподаватели как с цепи сорвались и начали по максимуму загружать учеников. Эван еще никогда не видел столько народу в библиотеках, и еще никогда ему не приходилось стоять в очереди за книгой. А некогда популярный каток в большом парке по вечерам был теперь удручающе пустым.

Уже через неделю интенсивной учебы посвежевшие после праздников студенты приняли свой обычный вид – изнуренный и вечно сонный. Несмотря на то что у Эвана появилось больше времени, он едва справлялся с учебой. Первый триместр и правда оказался цветочками. К тому же переживания все еще теснились в груди, а боль саднила. Вдовесок Тэхен почти перестал проводить время с друзьями, не отходя от своей пассии. А когда он все же вспоминал о друзьях, то все его разговоры были связаны с Эйприл, и его было не остановить.

Сам Эван отчаянно пытался найти способ заговорить с девушкой, попросить у нее прощения в те редкие моменты, когда она оставалась одна, но та не оставляла ему шансов. В первый раз он заметил ее на скамейке в большом парке – она что-то печатала в смартфоне. Тогда он подошел к ней и не придумал ничего лучше, чем просто сказать «привет». Конечно, прозвучало нелепо.

– Не смей приближаться ко мне, Грейсен.

Тон Эйприл был спокойным, но слова больно ранили. Сказав это, она встала и быстро пошла в сторону своей контрады. Эван не решился догонять.

Вторая попытка произошла вне Беллстрида, в одном из близлежащих книжных магазинов. Эван случайно увидел Эйприл и последовал за ней. Он надеялся, что в тихом магазинчике со спокойной атмосферой она не станет устраивать сцены и позволит ему сказать хоть что-то.

– Эйприл, я…

Резко обернувшись, она даже не стала ничего говорить. Ее лицо было бледным, а взгляд диким, надломленным. От нее исходила такая ненависть, что он даже отступил на два шага назад. Захлопнув книгу, Эйприл вернула ее на полку и помчалась прочь. Эван снова решил отпустить ее. Вечером, когда он попытался ей написать, то обнаружил, что та занесла его в черный список. «Ну что же ты делаешь, Эйприл? Ты моя открытая рана! Один лишь разговор исцелил бы меня».

В третий раз все случилось куда трагичнее. Увидев девушку, он пошел за ней до женского туалета, сознавая весь абсурд ситуации. Просто все остальное время вокруг нее крутились то подруги, то Тэхен, и это начинало сводить с ума. До перемены оставалось еще двадцать минут. Туалет был пуст, и Эван вошел туда следом за девушкой.

– Мы можем поговорить? – спросил он, когда та обернулась.

Бросившись на Эвана, она закричала:

– Хватит меня преследовать! Хватит на меня смотреть! И хватит со мной заговаривать! – Ее всю колотило. В покрасневших глазах горела ярость, и вместе с тем в них блестели слезы. Ей хотелось расцарапать ему лицо. – Думаешь, если мы вместе вынужденно посещаем психолога, это что-то изменит и мы подружимся? Так вот учти: такого не будет! Я никогда не забуду, что ты сделал! Отстань от меня! Просто ОТСТАНЬ уже, наконец!

Так он и сделал. Он не приближался к ней до тех пор, пока Шарлотта Фостер не пригласила их на очередной сеанс. Как обычно конфисковав телефоны, мадам Фостер выдала им тетрадь.

– Теперь вы будете общаться с помощью текста, – твердо сказала она. Ее тон был жестким и бескомпромиссным. – В этой тетради.

– В ней много листов, – заметил Эван. – Вы нас явно переоценили.

– Отныне никаких звуков, – прервала Шарлотта. – Тетрадь!

Сдавшись, Эван написал в дурацкой тетрадке: «Поговорим?» – на что Эйприл даже не взглянула, когда он положил тетрадь перед ней на стол. За два часа в тетради не появилось ни одной новой фразы. Они просидели все это время, закрыв глаза, глядя в сторону или в пол. Куда угодно, лишь бы не друг на друга.

На следующем сеансе все повторилось. Послание Эвана осталось непрочитанным, и тетрадь по-прежнему оставалась пустой. И на следующем. И на следующем тоже. Затея как-то их примирить казалась все более безнадежной, хотя, если подумать, куда больше-то? Все и так шло хуже некуда. А потом на занятии по творческому письму профессор Верзяк объявил тему – повторение. Для Эвана весь треклятый январь был одним сплошным повторением, поэтому он легко нашел нужные слова, после чего впервые вызвался сам зачитать свой текст. Раз уж это был единственный шанс заставить Эйприл слушать.

Мы сидим друг напротив друга. Снова и снова. Снова и снова… И хоть бы один из нас был тому рад. Но нет, все как раз наоборот. Ненависть висит в воздухе и режет нас обоих. Ненависть, о которой ты так упорно не хочешь говорить, предпочитая жить с этим.

Неужели ты не устала? Никогда не поверю в это. Осмелься хоть раз признать очевидное: устали мы оба. Мы ОБА… Это даже звучит нелепо. Ты никогда мне не улыбнешься, но и я уже не хочу улыбаться тебе. Мы оба существуем только в контексте ненависти. Мы оба видимся только в контексте ненависти. Ты хочешь прекратить это, я знаю. Я чувствую это в твоем взгляде – он отравляет меня.

Воздух становится горьким. Он свинцом давит мне на плечи и вязкой ртутью заливает мои легкие. Ненависть – цианид, что жжет мой язык. Поэтому я не скажу тебе ничего из того, что считается вежливым или добрым. Да ты и сама этого от меня не ждешь.

Я вижу тебя насквозь. Единственное, чего бы ты мне желала, – смерти. Ухода из жизни или из твоего идеального мира. Но я все живу. Снова и снова. Снова и снова… Что же сказать мне в свое оправдание? Я дико устал жить напротив тебя, жить на пересечении наших с тобою миров, где-то на границе безумия. Или внутри него. Я дико устал дожидаться, когда хотя бы один из нас будет этому рад. Я вижу тебя насквозь, в то время как ты… изо всех сил пытаешься не увидеть насквозь меня.