За две недели до злополучной драки в коридоре профессор Верзяк был в ударе как никогда. Он носился по аудитории как безумец и мотивировал сбитых с толку первокурсников наконец-то совершить прорыв в мире литературы.

– Изобразите ваши чувства, словно слова – это краски! – напутствовал он, потрясая лохмами с проседью. – Делайте мазки! Пускай резкие и не всегда понятные… Ваши мысли должны лететь как птицы! Кружить, порхать!

Сидевший за соседним столом Уилл хихикнул:

– Он походу и сам сейчас взлетит.

– Ты говорил, что в Беллстриде учатся одни лишь психи, но, по-моему, они здесь еще и преподают, – подыграл другу Эван, и они беззвучно рассмеялись.

Верзяк и правда чересчур интенсивно махал руками:

– Пусть ваши слова парят! Высказывайтесь и не волнуйтесь о том, насколько правильно звучит текст! Если он идет от сердца, он в любом случае прекрасен!

– А если хочется выругаться? – спросил кто-то из студентов.

– Пожалуйста! – подбодрил профессор. – Ругайтесь! В мире много великих мастеров пера, которые только и делали, что ругались!

* * *

Анжела Дьюэтт славилась мудростью принимаемых ею решений. Очередное решение ректора не заставило себя долго ждать, и касалось оно Эвана Грейсена и Джейн Эйприл Вуд.

На следующий день после драки в коридоре они оба обязаны были явиться к университетскому психологу. Обязаны они были и посещать его впредь, неукоснительно выполняя все задания, какими бы сумасбродными они ни были. На кону стояло их дальнейшее обучение в университете.

Психолога звали Шарлотта Фостер, и на первый взгляд она была слишком молода для такой роли. В конце концов, студенты с их бушующими гормонами и бунтарством – не самые простые пациенты. Однако некой сумасбродности во взгляде женщины хватало, чтобы молодые люди начали ее опасаться.

Кабинет мадам Фостер тоже обладал чудинкой: в нем все говорило о том, что он принадлежит психологу Университета искусств. Над креслом висела репродукция с банками супа Энди Уорхола, за полузадернутой шторкой виднелся мольберт-треножник, на полках громоздились коробки с красками, органайзеры со всевозможными карандашами, маркерами и фломастерами, альбомы и листы для рисования. Скорее всего, даже здоровенный шкаф в самом темном закутке кабинета был набит холстами, наборами кистей и палитрами. Самым нормальным здесь казался простой офисный кулер и коллекция разномастных кружек на небольшом столике рядом.

Свое знакомство с новыми подопечными, Эваном и Эйприл, мадам Фостер начала по отдельности, и они оба очень надеялись, что в дальнейшем сеансы тоже будут проходить тет-а-тет. Пока мисс Вуд ожидала в приемной, мистер Грейсен уже сидел напротив психолога в кабинете с темно-зелеными стенами и изо всех сил старался не выдавать своих чувств. Его лицо под изучающим взором Шарлотты Фостер словно онемело и сейчас больше походило на восковую маску.

– Ну вот мы с вами и познакомились, мистер Грейсен, – с победной интонацией поприветствовала психолог, разодетая в кричаще-красный костюм.

Эван нервно сглотнул, не зная, чего ожидать. Короткие темные волосы мадам Фостер были красиво уложены, ее светлая кожа и красная помада создавали образ эдакой женщины-вамп, у которой не пойми что на уме, но на всякий случай лучше подчиняться.

– Отвечая на ваш немой вопрос: да, я о вас наслышана, – улыбнулась она, обнажив ровные белые зубы. – И как только ректор поручила вас мне, я уже знала: будет непросто. – Она выдержала паузу, а затем спросила: – Как вы думаете, мне нравятся сложности?

Эван снова сглотнул. Во рту у него пересохло.

– Э-э, наверное, нравятся, – ответил он.

– Ответ неверный! – возразила ему Шарлотта. – Я их просто ОБОЖАЮ!

С широченной улыбкой она откинулась на спинку кресла, раскачиваясь в нем и сверля многозначительным взглядом несчастного Эвана. До него все отчетливее доходило: он влип. А еще он не на шутку задумался над тем, что, вполне возможно, университетскому психологу и самой нужен специалист.

– Что ж, перейдем к делу! – спохватилась она. Открыв один из ящиков письменного стола, она достала оттуда желтую папку. Положив ту перед собой, она открыла ее и демонстративно пролистала бумаги. – Моим домашним заданием было подготовиться к нашей встрече. Должно быть, вы не знаете, но в исключительных случаях я прибегаю к женскому коварству. Из лучших побуждений, разумеется.

Эван сжал пальцами подлокотники кресла.

– Я не исключительный случай, – как можно более спокойно сказал он, с опаской глядя на женщину, которая с каждой минутой пугала его все сильнее.

– О, еще какой! – Снова широкая улыбка. – Не буду ходить вокруг да около – это не в моем стиле. – Шарлотта вдруг посерьезнела. – Имея доступ в преподавательскую гостиную, я позволила себе взглянуть на некоторые ваши сочинения по творческому письму…

– Какого черта?! – Эван подскочил, будто его ошпарили кипятком. Однако Шарлотта Фостер и бровью не повела. – Какого черта вы творите?! – повторил Эван, сжав руки в кулаки.

– Мистер Грейсен, сядьте уже, – спокойно велела Шарлотта. – Если бы я знала, как легко вы выходите из себя, то и без сочинений раскусила бы вас минуты за две.

– А вы раскусили? – угрожающе отозвался Эван, сверкая холодными серыми глазами.

Психолог, по-видимому, решила не дожидаться, пока он сядет, и встала сама. Поднявшись, она медленно и грациозно оперлась ладонями о стол. Хищно глядя Эвану в глаза, Шарлотта произнесла твердо и четко, отчеканивая каждое убийственное слово:

– Вы страшно, безрассудно и безнадежно влюблены в мисс Вуд.

Стоило ей это произнести, и Эвана будто одним махом лишили сразу всех сил. Ошарашенный и оглушенный, он медленно опустился в кресло, не находя в себе никакого желания возражать, спорить, доказывать ее неправоту. Эту партию он проиграл. А новой уже не будет. Но, может быть, эта эксцентричная фурия действительно поможет ему позабыть Вуд? Или хотя бы смириться с тем, что они уже никогда не будут вместе.

– Это бесчестно, – сдавленно произнес Эван. – Вот так воровать сочинения студентов…

– Ну почему же? – Психолог тоже опустилась в кресло. – Это же не личный дневник. Или Давиду Верзяку их читать можно, а другим нет?

– Вы прекрасно знаете о его методике, – покачал головой Эван. Из-за нахлынувшего жара он вспотел, и рубашка неприятно прилипла к телу.

– Знаю. За что каждый раз его благодарю. Втайне, конечно.

– Он вынуждает нас писать так, будто это личный дневник, обещая анонимность. Не думал, что в Беллстриде неприкосновенность частной жизни – пустой звук.

– Скажите, именно поэтому вы напали на мисс Вуд вчера в коридоре?

Она снова застала его врасплох. Эван отвернулся. Раньше он думал, что все психологи мало говорят, в основном слушают своих пациентов да понимающе кивают. Очевидно, ему достался случай прямо противоположный. Можно сказать, клинический. Эван даже забеспокоился, что помимо драки в Беллстриде может прямо сейчас случиться и убийство. В шутку, конечно, но ведь в каждой шутке…

Закинув ногу на ногу, Шарлотта Фостер извлекла из желтой папки одно из сочинений Эвана и, к его стыду, стала читать вслух:

Это какая-то ошибка?

Мои глаза следят безотрывно, и я вздрагиваю от мысли, что сейчас подобен хищнику. Время замедлилось, и мое дыхание едва слышно. Сердце стучит гулко, сдавленно, словно я лежу где-то на дне моря и вода больно сдавливает грудь.

Я наблюдаю, как ты идешь рядом с ним. На твоих щеках румянец. Он что-то болтает и болтает, никак не заткнется. А ты покорно слушаешь. Так ли тебе интересно? Ты выглядишь вежливой и внимательной, но неужели тебе и правда важна его чушь?

Вы же из разных миров.

Или я один это понимаю? Зачем же сейчас вы так близко? Ваши пальцы вот-вот соприкоснутся, тем самым разрывая меня на куски. На тебе полосатый оранжевый шарф, он все время мелькает то тут, то там, и я каждый раз вынужден оборачиваться. Он такой дурацкий и старомодный.

Ты так меня бесишь! Бесишь! Бесишь! Я хочу схватить тебя и высказать все прямо тебе в лицо. Как ненавижу тебя, как мне противно думать о тебе, но думаю снова и снова… и как нестерпимо болит от этого голова!

Каждый гребаный день начинается с мыслей о тебе и заканчивается точно так же. Твое ненавистное веснушчатое лицо все время у меня перед глазами, даже если ты где-то далеко – в другом корпусе или в другом мире. Почему так происходит? Зачем ты пришла в мой простой и понятный мир и все в нем перевернула? Сломала. Должно быть, это какая-то ошибка… Ужасная, ужасная ошибка. Ненавижу!!!

Надо отдать мадам Фостер должное: читала она хорошо. Чувственно, эмоционально и без всякой издевки.

– Понимаю, почему Верзяк так вас хвалит, – после непродолжительной паузы сказала она, глядя на Эвана не то с интересом, не то с восхищением. – Такая экспрессия! Расскажете, что же именно заставило вас написать все это? Как вы с мисс Вуд пришли к столь ощутимому напряжению, что без драки уже не смогли обойтись?

– Понятия не имею. Это просто есть.

– Болезненная и нежданная страсть…

– Вовсе нет.

– Ладно, допустим. – Она развела руками, не желая спорить. – Но что бы это ни было, такие сильные эмоции нельзя держать в себе. Пока мы не добились ощутимого прогресса, пожалуйста, продолжайте выплескивать их в творчестве. Это важно.

Эван мог бы рассказать мадам Фостер, что почти каждый день рисует портреты Эйприл. Потому что ее лицо никак не выходит из головы. Дурацкая, гордая мина! Он определенно мог бы рассказать об этом, но не стал, лишь сильнее сжал кулаки.

Это не ускользнуло от внимания психолога. Поднявшись, она прошла в дальний угол кабинета, туда, где стоял небольшой сервант. Открыв деревянные дверцы, Шарлотта достала оттуда стеклянную стопку и бутылку, наполненную сомнительной жидкостью.

Поставив стопку на стол рядом с Эваном, она с легким «чпок» открыла бутылку и наполнила стопку золотистым, довольно густым напитком.

– Пейте, – мягко сказал она, коснувшись плеча парня.

– Это яд? – Эван уже ничему бы не удивился.

– Медовуха. Она достаточно крепкая, чтобы вам полегчало.

– Вы всех своих пациентов спаиваете?

– Нет, – невозмутимо ответила Фостер. – Не всех. Только вас.

– Почему именно медовуха?

– У моих родителей своя пасека. Таковы их подарки. – Она слабо улыбнулась. – На день рождения, на Рождество и на все прочие праздники в году. Ну же, от одной стопки не сопьетесь, мистер Грейсен.

Эван взял стопку и опрокинул ее содержимое в рот. По языку растеклось приятное, обволакивающее тепло с ярко выраженным пряно-медовым привкусом.

– Спасибо, – поблагодарил он, облизывая губы и смакуя медовуху. – А ректор знает о ваших, с позволения сказать, методах?

– У людей искусства тонкая душевная организация. Большинство из них отчаянно ранимы. К таким нужен особый подход, стандартные методы обычно не работают, – заявила Шарлотта. Она все еще стояла рядом, не спеша возвращаться на свое место. – Отвечая на ваш вопрос, мистер Грейсен: Анжела знает, что мои методы работают. Это главное.

– Пока что-то не очень заметно.

– Ну почему же? Давайте отыграем назад. В этот кабинет вы вошли в крайне нестабильном состоянии. Вам было некомфортно, страшно, волнительно. Вы были агрессивны, и это еще мягко сказано. Вы не владели собой и готовы были не то что буянить… Вы были готовы бросить учебу в Беллстриде. Что же сейчас? Вы само спокойствие. Потому что осуществился ваш главный страх: вас разоблачили. Иногда быть разоблаченным и принять это – значит сделать первый шаг на пути к душевному равновесию.

– Вы поможете мне его достичь? – Впервые в голосе Эвана прозвучала надежда.

Шарлотта села напротив него прямо на стол. В ее глазах читалась решимость.

– Однозначно.

Эвану больше нечего было добавить. Эта женщина видела его насквозь. Покидая зеленый кабинет, Эван не удержался, чтобы снова не задеть ожидающую приема Эйприл. Раз она считает его психом, пускай не разочаровывается.

– Не забудь сегодня закрыть дверь в свою спальню, – проходя мимо, шепнул он ей, наклонившись.

– Почему это? – Девушка испуганно покосилась на него, на секунду оцепенев.

– Чтобы я не пришел и не задушил тебя подушкой. – С этими словами Эван лучезарно улыбнулся и, подмигнув ей, вышел из приемной.