Во время завтрака Уилл был мрачнее тучи. Бедолагу не радовал даже его любимый лимонный чизкейк. Пока Эван и Тэхен уплетали тосты с сыром и вкуснейшие сосиски, Уилл сидел с пустой тарелкой, не решаясь пойти на раздачу.

– Что-то я сегодня на еду смотреть не могу, – сказал он, действительно избегая глядеть в доверху наполненные тарелки друзей.

Эван и Тэхен понимающе переглянулись. Уж кто-кто, а они прекрасно знали: если у Уилла скверное настроение, значит, случилось очередное неудачное свидание.

– Что на этот раз? – спросил Тэхен, щедро намазывая маслом еще один тост.

– Мы пошли в японский ресторан, – начал Уилл. – И она все заказывала и заказывала. Причем такие блюда, которые я сам себе не покупаю, потому что реально дорого. Сначала я утешал себя: ну съест несколько порций да успокоится. Ха! Не тут-то было! У нее вместо желудка оказалась бездонная бочка! Не думал, что девушки способны столько съесть!

– Еще как способны. – Тэхен хрустнул тостом. – Сам неоднократно наблюдал.

– Выживают, как могут, – подключился Эван. – Уилл, я удивлен. Одно дело – пострадавший кошелек, но вот уж никак не думал, что от такой ерунды способен пострадать твой аппетит.

– Я отравился, – прояснил ситуацию бледный как полотно Уилл. – Надеюсь, что она тоже. Только это меня и греет сейчас.

Заключительная в триместре пара по фотографии носила название «урок вдохновения» и проходила в особой аудитории с проектором и экраном. Небольшой круглый зал напоминал скорее кабинет для медитаций, чем место учебы. Здесь не было ни столов, ни стульев, ни шкафов, заваленных учебными принадлежностями, зато царил приятный полумрак благодаря плотным занавескам и звучала тихая, необычайно расслабляющая музыка. Пол аудитории был устлан пушистым пурпурным ковром, с набросанными на него мягкими черными подушками, на которых и предлагалось устроиться студентам.

– О, как здесь мягко! – блаженно протянула Вэнди Питкинс из контрады лисы, устраиваясь рядом с подружками. Те, как и остальные первокурсники, крутили головами, завороженно разглядывали зал.

Изумляться было чему: на крохотных полочках, усеивавших стены, горели свечи и ароматические лампы, а также стояли горшки с живыми растениями. Студенты размещались прямо на пушистом ковре, подгибая под себя ноги и обкладываясь для удобства подушками. Эван, Генри и Уилл расположились рядом.

– Урок вдохновения… – протянул Генри Питерс, проникаясь смыслом этих слов. – Как будто кому-то в Беллстриде недостает этого самого вдохновения.

– Интересно, здесь реально есть такие? – подключился Уилл, вытягивая вперед ноги. – Невдохновленные?

– Ну, знаешь, после подъема в шесть утра и раздачи газет по всему району иногда бывает, – съязвил Эван, подгребая под себя несколько подушек.

– Ты главное не усни, – усмехнулся Уилл, наблюдая, как тот устраивается поудобнее.

– Еще чего.

Эйприл с подружками сели впереди, почти у самого экрана, и уже о чем-то весело щебетали.

В груди Эвана снова больно кольнуло при взгляде на нее. Зачем, ну зачем он сломал ее кружку?! Сегодня она узнает об этом и, конечно же, очень расстроится. Эвану так хотелось обратить время вспять, пройти мимо злосчастной коробки, оставить кружку в целости и сохранности. Чтобы только Эйприл продолжала смеяться. Чтобы только не грустила и тем более не плакала. Отвернувшись от девушки, он невидящим взором уставился в стену. Он был сам себе отвратителен.

Профессор фотографии Густав Кравчик, как обычно, вошел в аудиторию неслышно и незаметно для галдящих студентов.

– Мисс Джонсон, – сразу обратился он к подпрыгнувшей от неожиданности Камилле, – будьте так любезны, раздайте всем присутствующим печенье. – Он вручил растерянной Камилле стопку небольших бумажных коробок и оглядел остальных студентов. – За экраном есть термос с чаем, чашки и блюдца. Во время урока вдохновения принято пить чай. – И когда никто не двинулся с места, он продолжил: – Ну и чего сидим? Прошу соблюдать славные традиции Беллстрида!

Пока профессор Кравчик подготавливал оборудование, студенты засуетились. То, что он назвал термосом, было огромным термопотом литров на шесть, не меньше. В шкафу рядом и правда стояли чашки с блюдцами, которые очень быстро расхватали.

Студенты по очереди наливали себе душистый чай с лимоном и мятой и возвращались на свои места, угощались песочным печеньем. Несмотря на волнение, настроение у всех было отличное.

– Ну что ж, приступим, – сказал профессор и вывел на экран снимки первого осеннего альбома.

– Это мой… – жалобно прошептал обычно уверенный в себе Генри и втянул шею.

– Первым выступает мистер Питерс, – объявил Кравчик.

– Давай! – Эван похлопал приятеля по плечу, и тот, собравшись с духом, пошел представлять свою работу.

Зря Питерс так переживал: его снимки получились хорошими. Осень в его работах была солнечной, яркой, пестрящей счастливыми мгновениями из студенческой жизни. Никакой меланхолии. Точно таким был и сам Генри. Если он и позволял себе временами легкую грусть, этого никто никогда не видел.

Такой настрой здорово заряжал оптимизмом. Каждый, кто выступал после Питерса, представлял свой осенний альбом с особым воодушевлением. Помимо фотографий, осенние альбомы пестрили наклейками, гербариями и тематическими скетчами.

– А сейчас будет очень необычный проект, – сказал профессор Кравчик, и Эван тут же сообразил, о ком пойдет речь. – Мисс Вуд, вам удалось меня удивить. Пожалуйста, расскажите о своей работе. – Он указал ладонью на место справа от проектора.

Спустя несколько секунд Эйприл уже стояла перед заинтригованными сокурсниками. Слайд сменился, и теперь все увидели фото древесного ствола с вырезанным на коре сердцем и инициалами внутри него.

Как и Эван, Вуд тоже снимала на «поляроид».

– Магия момента, – начала девушка, явно волнуясь. – Она окружает нас повсюду, где бы мы ни находились, но чаще всего мы не улавливаем ее, проходя мимо. Она принимает самые разные формы, подчас совершенно обыденные. Но если смотреть внимательно и обращать внимание на мелочи, магия обязательно проявит себя.

Слайд снова переменился, явив чье-то послание, оставленное от руки чернилами на форзаце пожелтевшей книги: «Милая Рози, ты знаешь, что я всегда буду рядом».

– Я люблю посещать букинистические лавки, – продолжила Эйприл. – В старых книгах часто можно отыскать чьи-то памятные сокровища, забытые между страниц.

На следующих снимках были запечатлены черно-белые фотографии, оставленные в книгах, открытки и чьи-то письма на фоне окна, плачущего каплями дождя. Пожелтевшие книжные страницы на этих снимках напоминали опавшие листья – осень чьей-то долгой, полной событий и трепетных переживаний жизни.

– Я всегда стараюсь подмечать скрытые послания, даже если они адресованы не мне. Случайные надписи, оставленные на стенах, или, может быть, красочные граффити, где важно приглядеться, чтобы разобрать написанное…

Она вновь переключила слайд и немного помолчала, давая возможность всем прочитать философские граффити на снимках. Одно из граффити Эван сразу узнал – он проезжал его на автобусе по пути в хостел.

– Видя подобные послания, я рисую в голове их историю, – продолжила Эйприл. – Представляю человека, который их оставил. Или нескольких человек.

На следующей серии снимков Эйприл запечатлела двух уличных художников, парня и девушку. Вместе они создавали на сером заборе потрясающий пейзаж. Эйприл снимала их издалека, и художники явно об этом не знали. Их поведение было таким простым, таким естественным… На снимках они смеялись, держались за руки и целовались, измазанные краской.

Эйприл листала дальше, демонстрируя фото книги отзывов с признанием в любви к повару и с отпечатками губ в крошечном уличном ресторанчике; надпись на кофейном стаканчике, забытом в парке: «Поздравляем с рождением сына!»; небрежно написанные прямо на фасаде дома строки «Бытие – раздражитель. Жизнь – реакция. Человек – набор рефлексов…».

– Мгновение, запечатленное дважды, – проговорила она. – Сначала в качестве послания, а после – заключенное в фотографию. Кусочки чьей-то истории, случайно угодившие в поле зрения стороннего наблюдателя. Кусочки чьей-то жизни, ставшие частью и твоей собственной…

А после на ее фотоснимке появилась и надпись на кампусе в контраде кошки:

Мне снилось, что я тебя целую…

Надпись, оставленная Эваном. Для нее.

– Иногда в таких посланиях можно найти смысл и для самого себя. – Эйприл закрыла глаза, слегка улыбнувшись. – И даже найти ответы на какие-то важные вопросы. Работая над этим проектом, я их нашла.

После того как она закончила, некоторое время в аудитории стояла тишина.

– Красиво, – с придыханием проговорила Лиза Амундсен, и остальные девушки закивали: – Да, да, очень!

– Обычно студенты избегают «поляроида», – сказал профессор Кравчик. – С ним очень сложно добиться от снимка желаемого эффекта. Но в этом году у нас целых две работы, снятые на «поляроид». И обе, надо сказать, восхитительные. Мисс Вуд – браво! Мистер Грейсен – ваша презентация следующая. Прошу вас.

Защищая свой проект, Эван импровизировал с оглядкой на то, чтобы в первую очередь доказать Эйприл: он может быть счастлив. С упоением повествуя об одном идеальном дне, проведенном с самой красивой девушкой по имени Мия Бенсон, он специально не смотрел на Вуд, чтобы его выстроенный на лжи рассказ не дал осечку. Чтобы она одним своим существованием не сломала эту хрупкую иллюзию, не сорвала эту улыбающуюся маску, натянутую на лицо Эвана.

Когда проекты закончились, профессор Кравчик произнес финальную речь о том, какие все молодцы, и наградил участников урока вдохновения щедрыми баллами.

– Увидимся в следующем триместре, – сказал профессор и, когда все потянулись к дверям, добавил, обращаясь только к Эвану: – Пожалуйста, задержитесь. Я не отниму у вас много времени.

Аудитория быстро опустела.

– Мистер Грейсен, ваши снимки очень хороши, – вежливо начал Кравчик, склонившись к парню. Он смотрел пристально и внимательно. Эвану был знаком этот взгляд – серьезный, прохладный. За ним всегда следует сложный, неприятный разговор. Тяжело вздохнув, профессор продолжил: – Однако я вижу, что все ваши фотографии были сняты в один и тот же день. Это расстраивает. Вы бы могли уделить проекту больше времени, и, возможно, у вас получилось бы по-настоящему поразить меня. А сейчас все, что я увидел, – это нераскрытый потенциал, к сожалению. – Он с досадой развел руками и покачал головой.

Эван молчал, потупив взор. Ему нечего было ответить, ведь профессор был абсолютно прав. Эван и правда не уделил проекту должного внимания, потому что изначально считал его не таким уж сложным и важным. А потом и вовсе заболел. И хотя времени оставалось еще достаточно, в итоге он выполнил работу спустя рукава в самый последний момент.

– Не знаю, чем вы были заняты с тех пор, как я дал задание, – сказал Кравчик, – но вряд ли это может быть важнее вашей учебы в Беллстриде, мистер Грейсен. Впредь я ожидаю, что вы проявите больше внимания к моим занятиям.

– Да, сэр, – только и вымолвил Эван.

– Возможно, я ошибаюсь, и поправьте меня, если это не так… Но мне кажется, что именно вас я видел в прошлый четверг возле торгового центра «Хэрродс». Раздающим листовки.

Эван почувствовал, как его щеки пылают.

– Это был я, сэр.

– Вы работаете по выходным? – Интонация профессора стала еще более напряженной.

– Я работаю почти каждый день.

– После занятий?

– Иногда до.

Кравчик вновь тяжело вздохнул. Некоторое время он молчал, после чего спросил:

– Вам не хватает стипендии?

– У меня есть проблема, для решения которой требуется крупная сумма.

– Проблема, которой вы не желаете делиться?

Эван кивнул, подтверждая догадку профессора.

– Что ж, мистер Грейсен, дело ваше. Надеюсь, мои пожелания были услышаны и правильно поняты. Однажды Беллстрид поверил в вас и впустил в свои двери, так не подведите его. Сделайте правильные выводы.

В этот момент Эван испытал дежавю. И он вновь горячо обещал приложить все усилия, чтобы оправдать свое нахождение в Университете искусств, испытывая при этом скверные чувства. Потому что он уже ни в чем не был уверен.

Неумолимо приближалось занятие по скульптуре. Однако когда первокурсники вошли в нужную аудиторию, то не обнаружили там профессора Флеминг. Вместо нее в преподавательском кресле сидела декан художественного факультета Ирма Митчелл. К мимолетному облегчению Эвана, она сообщила, что Дебора Флеминг подхватила какой-то особенно сильный грипп, так что зачет по скульптуре переносится на второй триместр.

Одни студенты облегченно выдохнули, а другие расстроенно загудели (среди таких, как с горечью заметил Эван, конечно, была и Эйприл). Дождавшись, пока молодые люди успокоятся, декан дала им задание на свободную тему, лишь бы чем-то занять, и, сославшись на огромное количество дел, тут же удалилась.

Раз уж выпала столь редкая возможность, ребята воспользовались ею по полной: до самого конца пары болтали, смеялись и дурачились. Созданные ими скульптуры получились небрежными, однако все понимали – декан вряд ли станет их отчитывать за эту невинную крохотную передышку. Тем более что впереди ждала настоящая жесть – зачет по истории искусства и другие сложные дисциплины.

Кажется, к концу триместра не осталось ни одного преподавателя, кто не выразил бы обеспокоенность успеваемостью Эвана. И теперь, чтобы исправить ситуацию, он клянчил дополнительные задания, проводя и без того малое количество свободного времени в библиотеке, царапая эссе за эссе, чтобы наверстать упущенное.

Помимо учебы, он продолжал работать в чайной лавке и обучаться у мистера Сингха, выполняя самые простые заказы клиентов, иногда задерживаясь до утра, чтобы успеть в срок. Мастер был доволен его работами и даже платил процент больше обещанного, однако вслух никогда не хвалил. Впрочем, это лишь подзадоривало Эвана.

А вот с доставкой почты и раздачей листовок пока пришлось завязать: во-первых, Эван не хотел, чтобы его снова заметил кто-то из преподавателей; во-вторых, после болезни его иммунитет все еще был ослаблен, а погода стояла промозглая, так что стоило поберечь здоровье. Новая болезнь обойдется дороже того, что он успеет заработать, стоя на ветру с очередной никому не интересной промоакцией.

Из-за полного отсутствия свободного времени Эван приходил в спальню уже за полночь и без сил падал в кровать. Едва он касался подушки, как тут же засыпал. Так тянулись день за днем. Он уже и забыл, когда нормально общался с Тэхеном, не говоря уже о Уилле и Генри, потому как даже на переменах штудировал историю искусства, которую так боялся завалить.

Это привело к тому, что друзья перестали звать его с собой, и их нельзя было за это винить – они просто устали слышать отказы.

– Ну, не буду мешать тебе зубрить, – сказал как-то Тэхен, оставляя Эвана одного в комнате. – Дай нам знать, когда вернешься в реальность.

То был вечер пятницы, а значит, все студенты, как всегда, собирались в кинотеатре. И только когда Эван блестяще сдал оставшиеся зачеты, он смог выдохнуть. Осенняя сессия была закрыта, а это значит, угроза исключения выбыла из повестки дня. Преподаватели вновь гордились им, стипендия больше не была под вопросом, а еще приближался традиционный осенний марафон.

Пришла пора хорошенько повеселиться.