Как только Изабель вошла в камеру к отцу, скованному цепями, его взгляд выдал мимолетное удивление от того, что дочь жива. Но уже в следующий миг густые брови Ричарда Дайера свелись на переносице, а взгляд посуровел.

– Значит, на церемонии действительно убили мисс Веймор. – Его интонация не выражала ни сочувствия, ни сожаления. Он выглядел уставшим, но невредимым, на лице не было ни единого синяка. Вот только когда он успел так постареть? Или это после долгой разлуки стало заметно, что он давно уже не молод? На лице морщины, а в спутанных волосах, усах и бороде изрядно прибавилось седины. – Что ж, благодаря Ордену душа мисс Веймор осталась чиста и свободна, но можно ли сказать то же самое о тебе, дочь? Отныне тебя не узнать: в глазах упрек, в одежде разврат.

– Многое изменилось, отец. Но я по-прежнему желаю вам добра и намерена помочь.

Ричард усмехнулся. Дернул цепями.

– Помочь? Неужели ты убеждена, будто меня можно спасти?

– Хочу в это верить.

– В таком случае ты еще большая дура, чем я предполагал, – выплюнул он.

Изабель предвидела такую реакцию, но для обид не время. Жизнь единственного родного человека в опасности, и сначала нужно защитить его от смертной казни. Пускай они сейчас не понимают друг друга, если у Изабель все получится, у них еще будет время наладить контакт или даже прийти к какому-никакому согласию. А потому она сказала:

– Я пришла не для того, чтобы выслушивать упреки. И не для того, чтобы их высказывать.

– А ты выскажи. – Глаза Ричарда Дайера казались пустыми, остекленевшими, словно он предвидел свою скорую смерть. – Выскажи все, что накопилось здесь и сейчас. Ведь это последняя возможность, другой не будет. Я же знаю: враги пытались тебя переубедить, делали для этого все возможное. Они отвернули тебя от Господа. Заставили усомниться в правильности моего воспитания, в правильности моих убеждений. Я вижу: в тебе проросло зерно сомнений. Эту безбожность, падение духа. Имей же смелость заговорить об этом со мной.

– Воля ваша, отец. Давайте поговорим.

– Честность в обмен на честность, – криво улыбнулся Ричард.

– Вы ведь знали, что лорд Лерой на самом деле защищал людей от Ша-Рэма?

– Знал. Но если вдуматься, между Ша-Рэмом и вампирским лордом не такая уж большая разница. Вампиры есть вампиры. Покойники, притворяющиеся живыми… Само их естество отравлено касанием дьявола. Мы для них всего лишь добыча в том или ином варианте. Вампирам по нраву не только наша кровь, но и наш страх, наша слабость, наше унижение, наше пресмыкание перед ними. Однако я не боюсь. Ни кровососов, ни самой смерти. Люди должны страшиться одного лишь грехопадения, ибо нет ничего страшнее потери собственного духа.

– Вы убеждены, что у вампиров нет души, но на чем основано это убеждение? Как бы я ни приглядывалась, не нахожу этому подтверждения. Вампиры точно так же способны чувствовать, сопереживать, создавать крепкие семьи. Они, как и люди, восприимчивы к искусству и способны его творить. Они могут посещать святые места, не испытывая при этом страданий. В конце концов, они просто хотят жить, как любое другое божье создание. Так в чем же разница?

– Разница в том, что поганые переродки питаются нашей кровью. Тебе этого мало?!

Изабель покачала головой:

– Отец, вы намеренно упрощаете ситуацию. И даже если я приведу вам сотню доводов, вы продолжите сводить все к одному-единственному аргументу.

– Потому что все твои доводы надуманны, они не имеют веса в сравнении с правдой.

– О какой правде вы сейчас говорите? Ведь вы лгали всю мою жизнь.

– Во спасение твоего духа, Изабель! Дабы тебя направить, утешить и вселить надежду, что мир еще можно спасти, – в его голосе проявились родительские нотки.

Все внутри Изабель клокотало. Ей хотелось вновь поверить отцу, почувствовать, наконец, его любовь и заботу. Хотелось броситься ему на шею, крепко обнять, выразить сочувствие и поддержку. Из горла рвались слова о том, что все обиды прощены и остались в прошлом. Но вместо этого Изабель в очередной раз напомнила себе, что отец не оценит этого, сочтет за слабость. Ведь он не был с ней ласков, даже когда она была примерной дочерью. Сейчас он тем более не нуждается в ее сопереживании. Ей было важно сохранять самообладание, поэтому она лишь выше подняла подбородок, прежде чем произнести:

– Ложь временно утешает, но, когда открывается правда, обман ранит еще сильнее. А я просто хочу разобраться. Выходит, вы лгали об истинных причинах бойни при Громовом Утесе. Лгали о намерениях лорда Лероя, который желает вовсе не войны, а мира. Лгали, что на святой земле вампиров не встретить, хотя на самом деле они могут свободно посещать соборы и монастыри. Напрашивается закономерный вопрос: а так ли они противны Богу? И в чем еще вы, отец, были неискренни?

Вместо ответа Изабель встретила его пренебрежительный взгляд из-под спутанных седых прядей. Сощурившись, Ричард словно пытался заглянуть в ее мысли, выискать в них порок и гниль.

– С чем еще тебя подослали? – наконец изрек он.

– С тем, чтобы попробовать спасти вам жизнь.

– Это невозможно. Неужели ты так и не поняла, что говоришь с покойником? Чего бы тебе ни наобещали король или его кровопийца-протектор, это ложь. Скоро сама убедишься. А теперь уходи.

Изабель стала злиться от захватившего ее бессилия. Опустившись на колени перед отцом, она обхватила его лицо руками.

– Отец, пожалуйста, доверьтесь и выслушайте меня! Умоляю!

Некоторое время он молчал. Скользил усталым взглядом по ее лицу, такому красивому, и узнавал в ней черты покойной жены Гортензии. Больше всего его изумляло, что после всего случившегося Изабель все еще была готова бороться за его жизнь. Наивная, но любящая. Не понимающая очевидного. Это было бы очень трогательно, не разучись он чувствовать за долгие годы ненависти.

Он вдруг неожиданно для самого себя допустил: может быть, Изабель действительно права? Может, никакой души и Бога не существует? Ведь он и сам когда-то спорил с самим собой. Однако Гортензию убил вампир, и это послужило искрой для яростного пламени, вспыхнувшего раз и навсегда в его сердце.

С тех пор ослепленный ненавистью Ричард Дайер жил одной лишь местью, а после к нему примкнула и расколовшаяся церковь. Под божьим знаменем он развернул огромные силы, получив благословение святых отцов. Тем самым он получил и разрешение на ненависть. Святая церковь нарекла его ненависть праведной, угодной Господу. Ричард Дайер благоговейно верил в это и нес свое предназначение, точно великий крест.

Он творил так много чудовищных вещей… Убивал, пытал и упивался страданиями врагов, оправдывая все это верой. И не заметил, как вся его жизнь замкнулась на одной лишь ненависти. А ведь когда-то давно, когда еще Гортензия была жива, они рассуждали, что любая религия – это прежде всего про добро и любовь, про принятие и общность. Как многое с тех пор изменилось. Как безвозвратно и как далеко он продвинулся в желании отомстить.

Вся жизнь Ричарда Дайера свелась к малому, и вот уже долгие годы он живет не ради любви к дочери, а ради ненависти к вампирам. И как же горько вдруг ему стало. Горько невыносимо, до жгучей боли, как будто сам его рассудок пошатнулся, рискуя не выдержать всех этих мыслей. Ему захотелось тотчас отгородиться от них. Выстроить против них непроницаемую стену, чтобы впредь никогда не возвращаться к тому, что вызывает в нем чувство вины, чувство напрасно растраченной жизни и упущенного времени.

Пока он молчал, Изабель продолжала сжимать замерзшими пальцами его лицо. Она смотрела с таким отчаяньем и надеждой в прекрасных синих глазах, что на мгновение ему даже почудилось, будто это не дочь, а восставшая из мертвых Гортензия.

– Я любил твою мать больше всего на свете, – сдавленно произнес Ричард Дайер. – В день нашего знакомства она поразила меня не только красотой, но и своей мудростью, нежностью, чуткостью. Уже тогда я понял, что не желаю расставаться с этой удивительной женщиной ни на миг. Спустя месяц мы обвенчались. В тот момент, стоя в соборе, я подумал, что это счастливейший день в моей жизни. Однако каждый прожитый день с Гортензией был лучшим. Рядом с ней хотелось улыбаться. Ради нее хотелось сворачивать горы. Тогда я был совершенно другим человеком, если ты помнишь… Чистосердечная доброта Гортензии, ее любовь к жизни передавались всем, кто имел счастье знать эту женщину. В том числе и мне. Я жил, пока жила она, и умер вместе с ней. Мое солнце погасло. И как бы сильно я ни любил тебя, Изабель, тоска по твоей матери заглушала все прочие светлые чувства. Поэтому я признаю, что временами был груб и жесток. Возможно, даже в чем-то не прав. Но лишь оттого, что я до ужаса боялся потерять и тебя, дитя мое. Ты самое дорогое, что у меня осталось, Изабель, видишь того или нет… Один только Господь знает, насколько сильно я желаю тебе блага.

Отцовское откровение поразило Изабель. Никогда прежде Ричард Дайер не распахивал перед ней свою душу. Пелена ненависти скрывала его настоящую личность долгие годы, но теперь он будто бы вновь стал самим собой. Тем человеком, по которому Изабель так сильно скучала. Даже его взгляд изменился, стал открытым и, казалось, посветлел.

Облизнув пересохшие губы, Изабель тихо проговорила:

– Отец, я по-прежнему люблю вас и не держу обид. Значение имеет не прошлое, а настоящее и будущее. И я хочу, чтобы вы жили. Пока приговор не вынесен, у нас есть шанс. Пожалуйста, доверьтесь мне. Тогда у нас еще будет время, чтобы услышать друг друга, может быть, даже понять.

Отец не спешил отвечать, лишь его брови вновь хмуро опустились – короткое прозрение закончилось. Тонкие губы мужчины разжались, и он изрек:

– Какова же цена королевской милости?

– Вам необходимо раскрыть местонахождение убежища «Длани Бога». Рассказать, где прячутся оставшиеся охотники.

– Я не сделаю это даже под пытками!

– Протектор уже все знает, ему рассказали про пещеры другие пленные. Вероятно, они даже нарисовали карту подземных ходов и раскрыли остальные детали. Столкновение неизбежно, отец.

Глаза мужчины расширились. Некоторое время он обдумывал услышанное, а после его морщинистое лицо озарилось пониманием.

– Значит, Гесс все знает, но не доложил королю… – опустив голову, он хрипло усмехнулся. – Стало быть, полюбилась ты ему, раз угодить тебе хочет, невзирая на риски. Забавно, очень забавно. Это можно использовать.

– Отец, пожалуйста, пообещайте, что примите его помощь! Только тогда вы будете жить!

Ричард вернул тяжелый взгляд на дочь.

– Клятва в обмен на клятву.

Предчувствуя неладное, Изабель опустила руки и отодвинулась от отца. В ее взгляде читался вопрос: «Неужели ты сам не хочешь спастись, раз выдвигаешь условия?»

– В чем я должна перед вами поклясться?

– В том, что убьешь Гесса, как только меня не станет. Ведь что бы я ни поведал королю, моя судьба предопределена. И как бы складно ни сочинял для тебя протектор, это всего лишь сказки.

Изабель несколько раз моргнула в неверии, а после отчаянно замотала головой:

– Нет… Нет, я не стану этого делать! Вы не знаете его! Вы ничего не знаете!

Ричард Дайер явно ожидал такую реакцию. По камере тотчас прокатился его сухой, хрипловатый смех, гулко отскакивающий от заплесневелых стен.

– Если ты настолько ему доверяешь, чего тебе стоит эта клятва? Так, всего лишь обещание, которое не придется выполнять…

– А если протектор не будет причастен к вашей смерти? Если вас казнит король, невзирая на уговоры Гесса?

– Ты не видишь сути, дочь. А она в том, что так или иначе к моей скорой смерти будет причастен вампир, в этом нет сомнений. А еще нет сомнений в том, что твою мать лишил жизни вампир. И твоего старшего брата Александра тоже убил вампир, как и многих других безвинных. Ты должна отомстить уж если не за меня, то по крайней мере за них. Отомстить всему вампирскому роду, и в этом смысле Гесс станет весьма ценной жертвой. – Он кивком указал на кулон в виде кристалла. – Ты ведь знаешь, что внутри этого украшения?

Изабель сжала кулон пальцами.

– Яд, – отозвалась она. – Смертельный для человека и парализующий для вампира.

– Именно, – Ричард Дайер вновь криво улыбнулся. – Ну так что? Принимаешь мои условия или твоя вера в мое спасение, а заодно и в протектора все же не столь крепка?

По щекам Изабель все-таки полились слезы. Она пришла бороться за жизнь отца и просто не могла позволить себе сдаться. Не представляла, как встанет и скроется за решетчатой дверью, оставив его одного в темнице, бросив на произвол судьбы. Верховный протектор оставил шанс спасти ее единственного родного человека. Но как быть, если этот человек сам отказывается спасаться и даже не верит в свое спасение? Неужели жизнь отца ценна для одной лишь Изабель и не нужна ему самому? Неужели ему важнее доказать собственную правоту, извлечь из своей возможной смерти максимальную выгоду?

Молчание затянулось.

– Время принимать решение, – поторопил Ричард Дайер. – Но я облегчу тебе задачу. На самом деле для кровососов сложилась безвыходная ситуация. Им не победить. Ведь там, в пещерах, у моих людей полно взрывчатки. В нужный момент члены Ордена пожертвуют своими жизнями и взорвут пещеры. Похоронят себя, а заодно и их. Всех разом. Никто не сумеет выбраться. Каждого раздавит многотонными валунами, точно самой надежной могильной плитой. Даже если кто-то из упырей останется в сознании, он все равно истечет кровью и в конечном итоге сдохнет. И как же сладка мысль о том, что никто не сумеет им помочь… О, ты только подумай! Никто не услышит, не отыщет и не разберет каменные завалы. Выжившие кровососы будут лежать там, во тьме, иссыхая и думая лишь о том, что спустя десять или, может быть, двадцать лет они обратятся в прах. Вот почему, дочь моя, победа за нами. Так или иначе. Вопрос лишь в том, какую роль для этой победы сыграешь ты.

Сомнений в том, что Изабель пусть и неохотно, но все же подчинится ему, у Ричарда Дайера не возникало. Он с малых лет приучал дочь, точно собаку, неукоснительно выполнять все его приказы. Теперь же покорность отцовской воле отпечаталась на уровне жизненно важных рефлексов и лежала в фундаменте психики Изабель. А для протестов уже слишком поздно.

– Вы не должны провоцировать ни короля, ни протектора, ни кого бы то ни было еще, – произнесла Изабель так тихо, словно у нее отняли все силы. – Если же вы намеренно начнете вызывать на себя чужой гнев, который приведет к вашей казни, я не стану искать возмездия. Вы должны доказать, что хотите жить.

– Клянусь сделать все возможное, чтобы получить милость короля и выжить, – все с той же кривой улыбкой сказал Ричард Дайер, как будто и сам не воспринимал сказанное всерьез. – Теперь твоя очередь.

Изабель сморгнула слезы и с силой протолкнула самую тяжелую фразу из всех возможных:

– Если ваше пророчество сбудется, то я сделаю, что велите. Я убью Кайрона Гесса.