Владыка прибыл в Саратов в начале декабря 1955 года. В архиерейском доме, где располагалось Епархиальное управление, он распорядился снять портреты Сталина и Патриарха Алексия, а вместе с иконами поместил портрет отца Иоанна Кронштадтского.

«Слава Богу, все больше становлюсь "простецом", — писал он еще в конце 1951 года. — А ум порочный — почти выбросил… И не хочу, чтобы "те" оскверняли святую истину. Пусть другие как хотят: я же славлю простоту Божественную… Сам Бог есть простота, — часто говорил о[тец] Иоанн Кр[онштадтский]. И чем проще, тем они счастливее; и с ними блаженство! "Где просто — там ангелов со сто, а где мудрено, там ни одного" (Амвр[осий] Оптинский)». Мы также часто говорим о народе, что он «простой». В Саратове также просто и с любовью приняли владыку верующие люди. Свою первую проповедь в Троицком соборе он посвятил Святой Троице. «Прежде, бывало, казалось мне в молодости, что Символ веры — и вообще вера — холодные истины, нужные разве для получения Царства Божия: как паспорт дает нам права на земле, — говорил он. — Мне живыми казались истины нравственные: покаяние, любовь, святость и прочее. Но это было младенчество духовное. Потом оно прошло.

Я понял, что жизнь наша — Сам Бог, Святая Троица.

Я расскажу вам (простите за такую простоту) следующий случай.

Был праздник Пятидесятницы. В душе — торжество, радость… Уже и это дивно! Но важнее — дальше. Я резко осудил одного собрата. За дело осудил… И вдруг в душе моей совершенно остыла вера — именно в Пресвятую Троицу! То есть она оставалась, но холодная, умовая… И я понял, что это случилось за "нелюбовь" мою. И я бросился — просить прощения у этого собрата… Искренно… И вдруг мгновенно возвратилась теплая вера в Нее… Было и другое… Как я и записал, грешный, у себя: "Отныне для меня нет дороже слов, как: Отец, Сын и Святой Дух"… Не то, чтобы Она простила меня или даровала какую-либо милость — хоть Царство Небесное, — нет, а просто: "Отец, Сын и Святой Дух". И это — у нас, младенцев, а что же у ангелов и святых?! Потому и первое прошение: "Да святится имя Твое!"»

Старейшая насельница Свято-Алексиевского женского монастыря города Саратова схимонахиня Капитолина (Гагарина) вспоминала о нем: «Владыка говорил такие проповеди, что народ в церкви плакал. Всегда на его службах было битком набито. На выходе все стремились к нему под благословение, и он никому не отказывал, всех благословлял. Говорил: "Бог благословит!", — и благословлял. Многих привел ко Господу».

Владыка говорил о том, что многие люди не посещают церковь не потому, что не верят в Бога, а потому, что боятся лишиться работы. Он приводил в пример одного служащего, который не ходил в церковь почти сорок лет, так как работал в советском учреждении. Когда же вышел на пенсию, то снова начал посещать храм.

В Саратове митрополит Вениамин определил для себя следующие задачи: «1) новое место [для] проповедей; 2) самому нужно учиться молитве — ибо и конец близок (76[-й] г[од]), последний этап жизни; 3) забота о семинарии и семинаристах; 4) окончание письменных работ моих; 5) а еще: что Бог укажет». Преподавателям и учащимся Саратовской духовной семинарии он старался больше рассказать о личности и жизни святого праведного Иоанна Кронштадтского. Продолжал разъяснять духовенству, что под лояльностью к советской власти необходимо понимать нейтральность, невмешательство в мирские дела. Во время одной из таких бесед в гостях у саратовского священника иеромонаха Иоанна Вендланда последний заметил ему, что такое понимание лояльности советской власти недостаточно, что лояльность означает нечто большее (например, духовенство должно принимать участие в борьбе за мир и прочее). Владыка вновь и вновь не соглашался с этим. Он продолжал считать, что касаться политики церковнослужителям не нужно. Их сфера — вопросы веры. А когда власть касается религиозных вопросов, то здесь уже можно и нужно высказать свое мнение, не взирая на лица. Митрополит Вениамин не боялся откровенно высказывать свои мысли по поводу веры и религии. Более того, он видел в этом свое предназначение. Все его действия и слова тут же передавались саратовскому уполномоченному В.Ф. Филиппову. А тот, в свою очередь, незамедлительно направлял эту информацию председателю Совета Карпову и первым лицам области.

Еще в своих «Письмах о монашестве» владыка вспоминал о встрече со старцем Гефсиманского скита иеромонахом Исидором (Козиным) и о его пророческих словах: «Потом он рассказывал, как посылал германскому императору Вильгельму Второму ирмологий и еще что-то. Ему за это был сделан строгий выговор от обер-прокурора Синода. А он отнесся к этому совершенно спокойно. Я и тогда не придал рассказу значения, полагая, что ко мне он не относится. И доселе не думал. А вот только теперь задумался: а может быть, и это ко мне относится… Думаю сейчас. Не может же быть, чтобы прежде деланное им и доселе оказалось глубоко осмысленным, а рассказ о посылке императору ирмология случайным?! Нет! Нужно и тут поискать смысла. Подумал я немного. И пришло мне легко следующее предположение: не придется ли и мне в остатке дней моих послать кому-то книжку, или письмо, или статью? Кому-то чужому, к кому я "не имел права" посылать и говорить что-нибудь? Но по высшим духовным соображениям это будет нужно сделать? За это и мне будет какой-то выговор (или что-либо подобное), а я тоже отнесусь совершенно спокойно к нему, так как сделал ради Бога? Не знаю, но так было.

Вот какое предположение явилось сейчас, спустя 43–44 года. И оно кажется мне теперь правдоподобным. Припоминаю, что и после хиротонии во епископа передавший мне жезл архиепископ Димитрий (Абашидзе), впоследствии схиархиепископ Антоний, скончавшийся в 1942 году в Лавре, около Киева где-то, старцем Божиим, сказал следующее (кратко):

— Отселе ты стал в ряд не только нас, епископов, но ты, по епископской благодати, не ниже и патриархов. Скажу больше: ты вступил в ряды великих отцов — Василия, Григория и Иоанна; ты, как и мы, преемник апостольской власти в Церкви. Так вот тебе мой завет: не бойся никого, говори без страха правду!

Несомненное совпадение предсказаний».

В своем полугодовом отчете в Москву саратовский уполномоченный Филиппов писал, что «за короткий период пребывания в Саратове митрополит Вениамин проявил себя как махровый реакционер, монархист, для которого чужды советский народ, Родина, патриотизм, о чем он намекает и даже говорит в беседах со священниками, преподавателями и воспитанниками семинарии». Филиппов акцентировал внимание Москвы на том, что митрополит Вениамин в общении с духовенством «высказывает политически неправильные мысли» и что «такая позиция митрополита Вениамина ставит его в один ряд с американскими и прочими колонизаторами». «По моему глубокому убеждению, — продолжал Филиппов, — в лице митрополита Вениамина мы имеем дело с плохо замаскированным врагом Советского государства и народа. Этот травленый волк в целях более сильного воздействия на верующих прикидывается кроткой овечкой. Так, во время проповеди он вздыхает, плачет, заставляя тем самым плакать и верующих. Проповеди говорит доходчивым языком и проверяет, как поняли его; для этого он задает вопросы стоящим около него верующим. Во время службы, проходя по церкви, целуется с верующими, ласкает их лица, похлопывает по плечу и т. п. Такими методами он добивается нужного для него влияния на верующих». Из этого уполномоченный делал следующий вывод: «Необходимо немедленно освободить митрополита Вениамина от обязанностей управляющего Саратовской епархией, так как я убедился, что с таким "управителем" нельзя установить нужного для дела контакта».

Карпов ознакомил Патриарха с этими донесениями. Через несколько дней, 3 февраля 1956 года, митрополит Вениамин был уже в Москве на приеме у Святейшего вместе с настоятелем Троицкого собора о. Иоанном Цветковым, который был автором нескольких доносов на владыку. Вначале Патриарх беседовал с митрополитом Вениамином наедине в течение двух часов. Затем был приглашен протоиерей Цветков, чтобы подтвердить те слова, которые владыка говорил в частных беседах об Америке и «руководителях советского правительства». «Вы же можете поссорить нас с правительством», — сокрушался Патриарх в присутствии Цветкова. По информации, которая дошла вскоре от него же к уполномоченному, на некоторые вопросы Святейшего митрополит Вениамин отвечал молчанием. Пожурив таким образом владыку в присутствии о. Цветкова, Патриарх пригласил митрополита Вениамина к себе на дачу в Переделкино, где в это время у него гостил митрополит Нестор (Анисимов), освобожденный из семилетнего заключения. С владыкой они были знакомы еще с Поместного Собора 1917–1918 гг. И, судя по всему, владыка охотно воспользовался предложением, не упустив возможности посетить своего давнего знакомого, который был к тому же духовным чадом святого праведного Иоанна Кронштадтского и оставил о нем свои воспоминания.

После возвращения из Москвы митрополит Вениамин нанес визит саратовскому уполномоченному и доложил ему, что не будет больше проводить беседы в семинарии. Как того и хотел Филиппов. Никакого мира в дальнейшем достичь с ним не удалось. Уполномоченный был решительно настроен против митрополита Вениамина.

К тому времени Саратовская епархия включала в себя две области: Саратовскую и Балашовскую. Посетить уполномоченного по Балашовской области Я.А. Климова владыка смог только 9 мая 1956 года. Ввиду небывалых снегов и плохих погодных условий прибыть сюда раньше он не смог.

На встрече с Климовым митрополит Вениамин сказал, что прислан в Саратовскую и Балашовскую епархию, чтобы навести порядок в личном составе духовенства и укрепить приходы священниками, которые были бы способны выполнять возложенные на них задачи. В качестве первых результатов своей деятельности он сообщал уполномоченному, что к его приезду в декабре 1955 года на счете епархии было 10 тыс. рублей, а к маю 1956 года уже имелось 700 тыс. рублей. Все эти средства были необходимы для ремонта церквей и помощи бедствующим приходам. Всего на ремонт церквей владыка отпустил свыше миллиона рублей. Его заслугой было и «умиротворение враждовавших между собой групп церковников в Энгельсской и Ершовской церквах». В подборе и расстановке кадров духовенства митрополит Вениамин «руководствовался соображениями, чтобы духовное лицо было благочестивым и несребролюбивым». Он продолжал совершать поездки по епархии и помимо Балашова посетил приходы Борисоглебска и Ртищева.

До малой родины на Тамбовщине ему оставалось проехать всего около 100 км, и неизвестно, посетил ли владыка родные места. В живых уже не было ни его отца (похоронен в 1919 году в селе Чутановка Кирсановского района), ни матери, ни сестры Елизаветы Афанасьевны, которая вместе со своим мужем упокоилась в Кирсанове на старом городском кладбище. Там же, рядом, была похоронена и мать владыки Вениамина. С собой в гроб она завещала положить его фотокарточку. В своих молитвах святитель постоянно поминал всех своих родных и близких, живых и умерших.

Поездки митрополита Вениамина по приходам Саратовской и Балашовской областей вызывали недовольство уполномоченных. Так, Климов сообщал в Москву, что «массовые выезды митрополита в приходы во время полевых работ нежелательны», о чем его просили уведомить областные организации. Он просил Совет «обратиться к Патриарху с просьбой дать указание митрополиту Вениамину Саратовскому и Балашовскому не выезжать на места для совершения богослужений в сельских церквах в июле, августе и сентябре текущего года». Несмотря на это, владыка продолжал возложенные на него архипастырские труды. 18–19 июня он посетил город Урюпинск и служил в Покровской церкви, где хранилась местночтимая икона Божией Матери «Урюпинская». Буквально через день здесь состоялось традиционное ежегодное празднование иконы, собравшее до 5500–6000 паломников. Балашовский уполномоченный сообщал о посещении владыкой и прихода села Рождественского, в результате чего «работа в поле в этот день на прополке свеклы, подсолнечника и уборке сена была сорвана». В ответ на это Климову сообщали из Совета: «Вести переговоры с митрополитом Вениамином по вопросу проведения им церковных служб во время полевых работ Совет считает нецелесообразным». Тогда уполномоченный заручился поддержкой настоятелей приходов сел Пески, Самодуровки и Рождественского, которые «высказали мнение, что Вениамину целесообразнее уйти за штат и прекратить культивировать мероприятия, которые противоречат общим интересам страны». Представители власти сталкивали духовенство с собственным архиереем и, с другой стороны, продолжали бомбардировать Москву своими письмами, уверяя, что митрополита Вениамина необходимо удалить из Саратова и Балашова.

Их беспокоило то, что владыка направлял на приходы духовенство, «способное проводить мероприятия по укреплению деятельности церковного прихода». Кроме того, в Балашове он ходатайствовал, например, об открытии второй церкви с передачей верующим здания железнодорожного клуба, принадлежавшего ранее Покровскому женскому монастырю. Сюда он направил протоиерея Емельянова-Олейника (который уполномоченным характеризовался как «истинный служитель церкви, влиятельный проповедник»), священника Н.В. Рубанова («ревностный служитель церкви», осужденный в свое время по 58 ст., ч. 10 УК РСФСР на 10 лет) и священника В.Г. Малушкина (тоже судимого). Два диакона (В.А. Шарабаров и А.П. Свистов) также были судимы и отбывали наказание в лагерях за «антисоветскую» деятельность. Казначеем церкви в Балашове стал знакомый митрополиту еще по Богословскому институту в Париже Леонид Алексеевич Гринченко, вернувшийся в 1947 году из-за границы и также отбывший уже срок в мордовских лагерях. Иными словами, владыка формировал крепкую православную общину из доверенных ему лиц.

Поскольку в сельских храмах священнослужителей не хватало, то митрополит Вениамин благословлял в летний период служить на приходах священников — студентов духовных семинарий. Не имея возможности посещать семинарию с беседами и лекциями, он все чаще встречался с духовенством в неформальной обстановке в доме Епархиального управления, где сам проживал.

Тем временем уполномоченный Филиппов в своей неприязни к владыке дошел до того, что не гнушался собирать все мыслимые и немыслимые слухи о нем. Очередным поводом для возмущения саратовского уполномоченного стала проповедь митрополита Вениамина в кафедральном соборе 9 декабря 1956 года, в которой тот якобы нелестно отозвался о неверующих людях. Филиппов тут же вызвал владыку к себе и потребовал от него ответа, заявив, что такой проповедью «были опорочены и очернены честные советские люди, которые в своей жизнедеятельности руководствуются высокими принципами коммунистической морали». Между митрополитом и уполномоченным возникла полемика, в ходе которой Филиппов стал утверждать, что «царства небесного нет и координат его никто не знает, поэтому, не надеясь на небо, мы строим счастливую жизнь для всех людей на земле». После этих слов он в очередной раз настойчиво просил Совет поставить перед Патриархией вопрос о немедленном освобождении митрополита с поста управляющего епархией.

В очередной раз Филиппову объясняли, что нельзя дискутировать по вопросам вероучения с управляющим епархией, так как этим уполномоченный сам себя ставит в глупое положение. Основной его задачей является оказание нужного влияния на всю деятельность Церкви и, главным образом, на духовенство и епархиального архиерея как на центральную фигуру: «У Вас с Вениамином сложились такие отношения, которые исключают возможность какого-либо влияния на него с Вашей стороны в нужном для нас направлении, — писали Филиппову. — Приводить в официальном докладе такие выражения, как "собачьей преданностью", "своей гнусной болтовней", "к лаящему и кусающему церберу", "находился в трогательно-лирических отношениях", "тарабумбией морочил голову" и т. д. (см. доклад, стр. 2, 6, 7, 8 и 9) совершенно неуместно». В Совете указывали на то, что уполномоченный не дает ни каких конкретных фактов, ни мест из проповедей управляющего епархией, которые свидетельствовали бы о его «антисоветских выпадах». Наконец, прямо ему подсказывали: «Приведенные данные в Вашем докладе о деятельности Вениамина ничего нового в его характеристику не вносят, и его личность для Совета ясна. Однако всех этих материалов недостаточно для того, чтобы Совету самому ставить вопрос перед Патриархом об увольнении Вениамина на покой. Это лучше всего сделать руками самого духовенства (недовольные Вениамином среди них, очевидно, имеются), которому необходимо написать лично Патриарху о нелестных отзывах о нем Вениамина, и Патриарх должен будет на это как-то реагировать. А если Патриарх спросит мнение Совета о Вениамине, тогда мы и скажем свое слово. Такое решение вопроса будет дипломатичнее и для Совета удобнее. Если Вы сумеете осторожно и умело организовать это дело — это и будет результат Вашей работы с духовенством».

Филиппов незамедлительно приступил к действиям. Однако «осторожно и умело» организовать дело он не умел. Уже в октябре-ноябре 1957 года на саратовского уполномоченного стали поступать многочисленные жалобы в Совет о его вмешательстве во внутрицерковные дела. В область с проверкой выехал старший инспектор Совета А.М. Пашкин. По итогам проверки он сообщал, что «митрополит каким был, таким, в основном, и остался в своей церковной деятельности, ничего нового нет». Ревизор признавал, что саратовский уполномоченный без надобности обострил свои отношения с управляющим епархией, и по ряду вопросов его информация о деятельности митрополита была недостаточно объективная. Он также признавал, что жалобы на Филиппова о его вмешательстве в церковные дела на месте подтвердились: «Например, Вениамин в присутствии т. Филиппова заявил мне, что он ни одного священника не может назначить, переместить или уволить, не согласовав предварительно свои церковные мероприятия с уполномоченным. Когда я попросил Вениамина привести факты, он их назвал». Далее выяснилось, что управляющий Саратовской епархией был вынужден по указанию Филиппова уволить своего секретаря и казначея и что все церковные вопросы митрополит должен был согласовывать с уполномоченным.

На следующий день после состоявшейся беседы с участием уполномоченного и представителя Совета митрополит Вениамин восстановил на работе уволенных секретаря и казначея епархии. Оказалось, что здесь, как и в Латвии, не обошлось без вмешательства органов госбезопасности. Филиппов признавал, что его «неумелое вмешательство» произошло именно по просьбе работников КГБ. В то время, когда он находился в больнице, митрополит начал перемещать работников в епархиальном управлении. В частности, уволил эконома Дмитриева за злоупотребления денежными средствами. По словам Филиппова, данная перестановка сотрудников «по оперативным соображениям была нежелательна некоторым работникам КГБ». Поэтому они попросили Филиппова, чтобы тот позвонил митрополиту и приостановил все свои действия. В результате саратовского уполномоченного заподозрили во взяточничестве, и по епархии поползли слухи о том, что некоторые епархиальные должности можно купить через него.

На все это накладывалась очередное внутрицерковное противостояние групп духовенства в епархии. Возглавлял противников митрополита настоятель кафедрального собора и председатель Епархиального совета протоиерей Иоанн Цветков. Он составил пространную записку в Совет, где старался всячески очернить правящего архиерея. К сожалению, о. Цветков был в своих нападках не одинок. Пашкин сообщал: «На Вениамина в настоящее время посыпались заявления и жалобы на имя Патриарха, уполномоченного и в Совет от священников и верующих. Некоторые из них нелестно отзываются о Вениамине. В частности, священник Ромашев в своем заявлении пишет: "Когда я пришел к митрополиту выяснить свое увольнение, он меня направил к чл[ену] Епархиального совета Цветкову и вместе с тем сказал: "Жаль, что власть безбожная, я бы с вами со всеми расправился"». Видимо, уполномоченный внял советам из Москвы и сумел инициировать вал заявлений и жалоб от духовенства на владыку Вениамина.

В ходе своего визита в Саратов Пашкин встретился также с первыми лицами Саратовской области, чтобы ознакомиться с их мнением относительно личности и действий управляющего епархией. Заместитель начальника управления КГБ по Саратовской области Мякишев, повторяя тезисы Филиппова, докладывал, что митрополит Вениамин высказывал свое недовольство сложившимся положением не только в кругу приближенных, но и в проповедях, что он «протаскивает антисоветские взгляды». Мякишев заявлял, что владыка старается устранить лояльно настроенных священников и подбирает священников с антисоветскими взглядами, бывших судимых. Он просил Совет принять меры к удалению митрополита, «т. к. его деятельность нежелательна и вредна». Когда же Пашкин указывал на то, что к оценке деятельности митрополита нужно подходить не с точки зрения саратовских интересов, а с точки зрения интересов общегосударственных, т. к. его перевод из Саратова, например в Куйбышев, принесет мало пользы, Мякишев соглашался: пусть тот остается в Саратове. Но в целом склонялся к мысли, что митрополита Вениамина «вообще нужно устранить от церковной деятельности», то есть уволить на покой.

Заведующий отделом пропаганды и агитации Саратовского обкома КПСС Черных также высказывал Пашкину свое мнение и мнение первого секретаря обкома Денисова о том, что церковная деятельность владыки Вениамина в Саратовской области нетерпима. Он просил Совет не только рассмотреть, но и окончательно решить этот вопрос. В итоге старший инспектор Совета пришел к выводу, что сложившаяся ситуация вряд ли будет исправлена в ближайшее время и, учитывая позицию местных органов власти, взаимоотношения между уполномоченным и управляющим епархией не будут «правильно построены». Итог напрашивался один.

В своем отчете о поездке в Саратов Пашкин резюмировал: «Решить на Совете вопрос о целесообразности рекомендации Патриарху об устранении митрополита Вениамина от руководства церковной деятельностью, который стремится своей деятельностью внести в среду верующего населения разные кривотолки политического характера в антисоветском направлении». Рукой Карпова поверх текста последовала резолюция: «Согласен».

Обвинения владыки в антисоветской деятельности ничем существенным подкреплены так и не были. Никаких конкретных фактов. Напротив, митрополит Вениамин уверял Карпова: «Я таков и теперь, каким был и прежде, во время работы в Америке за С[оветский] Союз». Он оставался верен своему убеждению, что необходимо признавать ту власть, которая дана Богом, и подчиняться ей. «И напрасно люди ищут зло в окружающих условиях… — пишет он в записках о празднике Рождества Христова. — Напрасно и "свободы" ищут в политических формах… Это все — ничто: поэтому и Сам Господь не отказался, не усумнился "написаться" подданным Римского Августа (это совсем не зло); поэтому ни одним, ну буквально ни одним намеком во всех песнопениях всех дней праздника не говорится о политической свободе, — а евреи тогда не имели ее. Уже в позднейших службах — греческих и русских — мы встречаем мольбы об избавлении от "зловерных агарян" (турок и татар)… Но, по-моему, это уже упадок души был, хотя и естественный… Спаситель знал, что совсем не в этом зло мира, а в грехе и диаволе, — и против них-то Он и пришел с борьбой. Увы! люди этого не хотят знать и доныне! Между тем апостол Павел (а он ли не знает?) говорит: …наша брань не против крови и плоти (то есть людей), но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных; против козней диавольских (Еф. 6, 12; 11)».

Дальнейшая судьба владыки была решена. 16 октября 1957 года он записал в дневнике: «…теперь надвигаются новые события; возможно, что придется опять переменять епархию (уже 4-ю в России за десятилетие)… Кое-что хочется записать. Нужно молиться! Обстоятельства так осложняются, что не видно выхода. Следовательно, нужно молиться и молиться… По возможности, часто. Выход какой? Чтобы не повредить о. И[оанну] Ц[ветко]ву, лучше оставить его здесь, а самому проситься у Патриарха в Куйбышев, а оттуда — перевезти в Саратов еп[пископа] Митрофана (с академическим образованием) для семинарии. Однако — на волю Божию».

В письме к Надежде Павлович владыка писал: «Лекции (беседы) мои давно прекратились: причина — в моей неосторожности … Зато теперь я свободнее могу писать. Слава Богу за все! Вообще, здесь я больше для себя работаю: приходов мало… По-видимому, Промысл Божий хочет, чтобы я, хоть немного, вошел внутрь себя. Удастся ли справиться с собою, Бог весть».

В эти дни владыка переписывал и сокращал «Жития святых» св. Димитрия Ростовского. Он писа

«Я переводил с Д[имитрия] Р[остовского] просто: не буквально, а свободно; и — главное — с сокращениями, иногда с большими. Целью было дать "сокращенные" Жития св[ятых] (по св. Д[имитрию] Ростовскому)… Работа не конченная… <…> Началась эта работа в Сербском мон[астыре], св. Петки (~ Пятницы, или мц. Параскевы <…> Кажется, это было в 1927 году; т. е. 25 лет тому назад».

В конце октября 1957 года в епархии была проведена очередная ревизия. Виновником происходящих разногласий между управляющим епархией и уполномоченным был признан протоиерей Цветков. 2 ноября митрополит Вениамин записал: «Разные мысли приходили в это время…<…> А мысли были такие: дождаться выяснения отношения уполномоченного… А дальше, м[ожет] б[ыть], поездка к П[атриарху], и что он скажет, его послушать. М[ожет] б[ыть], и "на покой". Или — в другое место».

Разрешились все эти события публикацией и радиопостановкой второго романа историко-революционной дилогии Олеся Гончара «Перекоп», в котором владыка был показан не просто как один из участников Белого движения, но как его духовный возглавитель. После радиоэфира этого произведения на весь Советский Союз группа «студентов семинарии» в письме Карпову сообщала: «Вся наша родина слушает об ужасах, которые Врангель и его друзья совершали на территории нашей молодой Республики, и возмущается той жестокостью и дикостью, чинимой ими. Мы тем более возмущаемся, что у нас в Саратове руководит духовной жизнью этот самый епископ Вениамин, и теперь уже в сане митрополита. Просим Вашего вмешательства об удалении его от нас, ибо мы не хотим учиться под руководством душителя свободы русских граждан, и чтобы был назначен новый руководитель, более уважаемый в нашей среде епископ».

Нет никаких сомнений, что за спинами семинаристов стояли некоторые «духовные отцы», направляемые твердой рукой уполномоченного. В Москву к Патриарху с копией в Совет была послана еще одна жалоба на владыку и его окружение за подписью шести человек. 10 ноября 1957 года владыка писал: «События — продолжаются. Оказывается, "группочка" (6 чел[овек]) написала жалобу Патриарху (копию — Карпову) против меня и — других. Но почти сплошная ложь; и я ответил уже Патриарху. Кажется, из М[осквы] пришлют ревизию. Но — не против нас, а наоборот. Мне и это не радостно: лучше терпеть, чем "побеждать"!.. Впрочем — воля Божия. Буду ждать, не торопясь. Господи, помилуй нас, грешных!» Ждать оставалось недолго. Согласно выписке из протокола заседания Совета по делам Русской Православной Церкви № 29/с от 25 декабря, было решено рекомендовать Патриарху Алексию «направить митрополита Вениамина на пенсию».

Подводя итог короткому периоду своей работы с владыкой Вениамином, уполномоченный Филиппов признавался, что «с таким митрополитом, каким является митрополит Вениамин, добиться того, чтобы церковь делала то, что нам политически выгодно и целесообразно, нельзя. Это он красноречиво доказывал своей службой в Латвии, в Ростовской области». Он ставил в вину митрополиту и то, что за два года его пребывания на Саратовской кафедре тот не сказал ни одного патриотического слова и не написал ни одной строчки в защиту мира. Филиппов предлагал «ускорить направление митрополита В[ениамина] на пенсию, согласно постановлению Совета от 25/XII-1957 года».

1 февраля 1958 года митрополит Вениамин записал в дневнике: «Перемены жизни. Мне предстоит в близком будущем (м[ожет] б[ыть], через 1–2 недели) оставить Саратов и уехать, по постановлению Патриарха (точнее: за ним стоящих), в Псково-Печерский монастырь "на отдых". М[ожет] б[ыть], "временно" (едва ли). А м[ожет] б[ыть]? Церковь Божия учит нас, что все совершается по милостивому Промыслу Господню… Слава Богу за все.

И вспомнилась мне беседа со мной батюшки — старца Оптинского Нектария, у которого я был в 1912 г. Он говорил мне о послушании. И, между прочим, почему-то вспомнил о П[атриархе] Никоне, сосланном в монастырь. И там он со слезами молился: причем, одни слезы падали в горшок (или ведро?), а другие — мимо. Но Богу-то угоднее были — последние…

И тогда уже (45 лет назад) мне странным показался этот пример, который казался мне неподходящим: тогда я был архимандритом, ректором Таврической д[уховной] семинарии… И вот доселе (1958) я не понимал этого.

И только ныне утром вдруг мне мелькнула мысль — что и я буду сослан в монастырь… И тоже по государственным мотивам (несогласие с царем и вообще правительственными кругами). Очевидно, старец и тогда уже был прозорлив — как он был таковым и после (о чем мне рассказывали почитатели его). И вот это теперь сбывается…»

Монахиня Анна писала об их вызове в Москву и увольнении владыки: «Колчицкий хотел, чтобы я была во время чтения указа … Владыка слушал спокойно, не возражал, не спорил, ничего не просил, никого не обвинял… В высшей степени благородно. И Патриарх в Москве был очень милостив… доброжелателен и благодарен Владыке, — что Владыка доверился ему и ничего не желает. Пусть будет стыдно врагам Владыки явным и неявным».

Таким образом, в Саратове митрополит Вениамин пробыл чуть более двух лет. 20 февраля он был уволен на покой с пребыванием в Псково-Печерском монастыре, где и поселился 27 февраля. Управляющим Саратовской епархией был вскоре назначен архиепископ Палладий (Шерстенников), до того занимавший Иркутскую кафедру. Он быстро нашел общий язык с уполномоченным и, как сообщал последний, за короткий срок «проявил себя как деятель православной церкви, твердо стоящий на лояльной к Советской власти позиции». В Москве были довольны таким оборотом дел и сообщали в Саратов: «Поскольку у Вас сложились правильные взаимоотношения с архиепископом, то Вы в вежливой форме через него должны оказывать нужное нам влияние на всю деятельность церкви в области в деле недопущения ее укрепления». Это была официальная политика власти. Период «сотрудничества» с Церковью подошел к концу. Контроль над Советом по делам Русской Православной Церкви при Хрущеве перешел из рук госбезопасности к партийным органам, которые были более нетерпимы и непримиримы к своим давним идеологическим оппонентам. Хрущевская антирелигиозная кампания или, как ее стали называть впоследствии, «хрущевские гонения» на Церковь в 1958 году достигли своего пика. Никита Сергеевич ставил своей целью бороться со «сталинским наследием» во всех сферах советской жизни, и в том числе религиозной. Первый секретарь КПСС обещал уже через несколько лет достичь не только коммунизма, но и показать по телевизору последнего советского попа… А владыка возвращался в тихую обитель для подготовки к переходу в Вечность.