Слоан

Папа: 7 вечера, среда, в The Frontier. Сделай умный выбор.

Слоан: Умный для меня? Или умный для тебя?

Мы едем в напряженной тишине, сжимая руки друг друга. Я не думаю, что я отпускала руку Джаспера больше, чем на несколько секунд.

И он был тем, кто тянулся ко мне. Каждый раз.

После многих лет тянущихся к нему, он тянется в ответ. Я просто не знаю, является ли взятие его руки умным шагом.

Я перешла от ликующего и возбужденного, разрывающегося от всех сентиментальных чувств, к беспокойству о том, что моя любовь может разрушить жизнь этого мужчины.

Мой отец выдернул коврик из-под меня с такой силой, что я падаю. Я Алиса в гребаной кроличьей норе в

Страну чудес, где абсолютно ничего не имеет смысла.

За исключением того, что в этой ситуации нет ничего очаровательного или странного.

Мы останавливаемся перед маленьким бунгало, над обновлением которого я работала больше всего. Тот, в котором мы играли в дом.

Тот, который он купил только для того, чтобы дать моему отцу по полной программе. И теперь я понимаю, почему.

Я сижу ошеломленная, видя дом в новом свете. Казалось, что мы строим здесь дом. Мы поставили себе цель заниматься любовью в каждой комнате. Я повесила венок на входную дверь и закрутила рождественские гирлянды вокруг перил патио.

Мой отец умудрился омрачить даже это для меня. Каштановые Спрингс. Джаспер. Моя личная жизнь. Я снова погружаюсь в эту ледяную ванну осознания того, что я был идеальной маленькой пешкой и не был достаточно умен, чтобы заметить это.

— Мне нужно вернуться в город рано утром на тренировку, — говорит Джаспер.

Я киваю. Когда он спросил меня, где я хочу быть, я сказала:

— Отвези меня в Каштановые Спрингс.

У меня не было никакого желания оставаться в том же городе, что и мой отец.

— Ты в порядке? — Его теплые пальцы сжимают мои, пульсируя, как сердцебиение.

Джаспер всегда был моим сердцебиением, и я все еще задаюсь вопросом, я ли я его. Чувствует ли он это так же сильно, как я.

Любит ли он меня.

Он не сказал этих слов, и я тоже. В каком-то смысле, мы чувствовали себя слабыми, слишком неуверенными. Хрупкими, как стопка блоков, которая слегка перекошена. Один короткий грохот, и все может рухнуть. У нас обоих есть дерьмо, с которым мы не были достаточно храбры, чтобы столкнуться. Мы прятали головы в песок.

Сможет ли он полюбить меня, если это означало бы потерю его карьеры, его страсти?

Это единственное, ради чего он так упорно трудился. Он преодолел все ради этого.

— Нет, — шепчу я. — Я не в порядке.

— Мне жаль, Санни.

— Да. — Я прерывисто вздыхаю, наконец, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Джаспера.

Его пронзительные полуночные глаза анализируют меня из-под нахмуренных бровей. Он так чертовски красив в своем дорогом костюме. Он человек противоречий. Грубый и отполированный. Горячий и холодный. Мягкий и жесткий. Счастливый и грустный. Сломанный и заштопанный.

Лоскутное одеяло, в которое я люблю закутываться.

От одного взгляда на него у меня разрывается грудь. Я могла бы дать ему свободу сохранить все, над чем он так усердно работал. Даже если это разорвет меня на части.

Но я бы предпочла боль.

Я бы предпочла иметь дыру в форме Джаспера в груди, чем оттащить его от маленького куска счастья, который он вырезал для себя, чтобы я могла его удержать. Эта жизнь была так несправедлива к ему во многих отношениях. Снова и снова.

Я не хочу быть еще одной несправедливостью к нему, взяв больше, чем он может разумно дать кому-то.

— Санни… — Он поворачивается на своем месте, проводя мозолистыми пальцами по моей щеке. — Почему ты плачешь?

Моя свободная рука трясется и поднимается к моему лицу, и она становится мокрой.

Я даже не осознавала, что плачу. Я смотрю на блестящую воду на своей руке, и это возвращает меня в мой почти свадебный день, когда я наблюдала, как эта маленькая капелька крови скатывается на моей руке.

Рука Джаспера обхватывает мою щеку, подушечки его пальцев скользят по затылку.

— Я не хочу быть причиной того, что ты отдалилась от своей семьи. Я не хочу заставлять тебя выбирать. Потому что я знаю, как больно терять свою семью, какой бы ужасной она ни была. Я не хочу говорить тебе, что делать. Это не обо мне. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Иди на ужин. Почини свои заборы, сожги свои мосты. Что бы тебе ни пришлось сделать, я пойду на свою игру. Мне это неважно. — Его большой палец царапает мою щеку, и его голос надламывается. — Просто скажи мне, как сделать тебя счастливой.

— Я не хочу, чтобы он разрушил твою карьеру. — Я шмыгаю носом, прочищаю горло и смотрю в глаза, которые держали меня в плену восемнадцать лет.

Он качает головой.

— Ты не будешь.

— Он сказал, что сделает это.

— Он не может.

— Ты этого не знаешь! — Мой шепот превращается в взволнованный крик. — Ты не знаешь, какое у него влияние. Связи. Я видела это всю свою жизнь и почему-то никогда не осуждала, как он пользуется этой властью. Я была такой глупой. Такой слепой.

— Он не может. И ты можешь быть многим, но глупость — не одно из них. Ты перестанешь так говорить, потому что я больше не живу в страхе перед ним, Санни. И тебе тоже следует перестать жить в страхе. Я годами не мог спать из-за этой угрозы. И я закончил. Слепая, может быть? Но я могу понять. Мы часто слепы к людям, которых любим больше всего.

Выражение лица Джаспера сейчас — это чистое сосредоточение и решимость. Чистая любовь.

Но я проталкиваюсь мимо этого. Отмахиваюсь. Зажимаю свое сердце.

Иногда любить означает потерять, и я люблю его достаточно, чтобы сделать это. Если ему это нужно, я это сделаю.

— Но что, если он сможет? Что, если он сможет отрезать тебя на коленях и заставить все исчезнуть? Это не выходит за рамки возможности, когда дело касается Роберта Уинтропа. Тогда что ты сделаешь?

Джаспер моргает на меня, замирая в тихом внедорожнике.

Моя рука сжимает его, когда я выкладываю все на стол. Я знаю, что этот вопрос либо сотворит, либо разобьет мое сердце.

— Ты готов пойти на эту авантюру?

Я сжимаю губы, желая, чтобы Джаспер сказал, что, конечно, он пойдёт на эту авантюру. Но также желая, чтобы он сказал «нет». Я хочу, чтобы он сохранил то, ради чего так упорно трудился, а не бросил все из-за какой-то влюбленной девушки.

Секунды тянутся, а Джаспер не говорит абсолютно ничего.

Выражение его лица ошеломлено, а глаза устремлены в какое-то далекое место.

Я могу себе представить, куда. В день давным-давно. Тот, который все еще преследует его каждое решение, тот, от которого, я не знаю, он когда-освободится.

Джаспер чувствует, что его решение в тот день стоило ему всех, кого он любил.

Теперь я беспокоюсь, что ему придется принять решение, которое снова вернет его туда.

Но он ничего не говорит. Он не говорит мне то, что я хочу услышать.

И он не говорит мне то, чего я не хочу слышать.

Он просто замирает. Как в тот день на полосе разбега.

И почему-то это ранит сильнее. Мое сердце словно ободрано в груди, словно оно пытается проползти по моему горлу, чтобы избежать боли пребывания в моем теле.

Мой разум понимает его нерешительность, но мое сердце хотело, чтобы он сказал: «Да! Я готов рискнуть».

Моему сердцу нужно было, чтобы он это сказал.

Я сжимаю его руку еще раз, с трудом сглатывая, чтобы заставить себя прийти в состояние холодного самообладания. Если я смогу танцевать на окровавленных пальцах, я смогу выбраться из этой машины, не развалившись.

— Все в порядке. Я понимаю. Но я думаю, тебе следует вернуться в свое место в городе сегодня вечером. Убедись, что ты готов к своим играм на этой неделе. Не торопись и найди место. Это нужно нам обоим. Я позвоню тебе.

Я позвоню тебе. Я почти смеюсь над тем, как банально это звучит. Что может быть хуже? Это не ты, это я?

Когда он не отвечает, я смотрю на его лицо. Знакомое застывшее выражение украшает его черты.

— Я знаю, что ты сейчас разваливаешься. Я вижу, как ты разваливаешься прямо у меня на глазах, Джас. Но я также знаю, что ты должен быть тем, кто соберет себя обратно. Если это я, я буду постоянно быть той, кто будет чинить тебя, когда ты сломаешься. Вытаскивать тебя с этого уступа. И я не могу нести за это ответственность до конца нашей жизни. Это должно исходить от тебя.

Мой голос надламывается.

— Я едва могу собраться с мыслями в эти дни.

И с этими словами я похлопываю его по руке и выхожу, оставляя тепло его машины, поворачиваюсь с высоко поднятой головой, чтобы пойти к входной двери. В ровном, но вынужденном темпе я вдыхаю через нос и выдыхаю через рот. Я опираюсь на свои годы тренировок, иду грациозно, расправив плечи и высоко подняв голову.

Только когда я надежно закрываю входную дверь, двигатель ревет, а колеса хрустят на заснеженной улице, я позволяю своему самообладанию ускользнуть.

И тогда я тоже рассыпаюсь.