Джаспер

Джаспер: Плохие дороги. Проблемы с тормозами. Ночевка в городе под названием Блисуотер-Спрингс.

Харви: Вы получаете приз за использование как можно меньшего количества слов? Ребята, вы в порядке? Можете рассказать подробнее?

Джаспер: Я позвоню вам из отеля. У нас все хорошо. В безопасности. Вам не о чем беспокоиться.

Харви: Давай. Дай мне что-нибудь. Одну кровать или две?

Джаспер: Поговорим позже.

Кончики моих пальцев покалывают так же сильно, как и все остальное тело. Слоан молчалива и погружена в себя рядом со мной. Когда я вернулся в грузовик, она уставилась на меня комично широко открытыми глазами, сжав губы, чтобы скрыть улыбку или не сказать ничего.

Мы благополучно вернулись на шоссе. Проводка надежно на месте с разъемом, и мне становится легче дышать — если только я не думаю слишком много о том, как Слоан извивается у меня на коленях, как ее задница трётся о мой член.

Я все еще останавливаюсь у ближайшего механика, чтобы проверить разъем тормоза, потому что он вообще не должен был отсоединиться. Согласно Google, это означает, что мы проведем некоторое время в городе под названием Блисуотер-Спрингс.

— Мы больше не будем разговаривать? — Слоан выпаливает, нарушая тишину. — Как я знаю, ты вообще-то не очень разговорчивый. Но можем ли мы не чувствовать себя неловко из-за… — Ее рука взмахивает перед ней.

— Из-за поцелуя?

— Да. Это был напряженный момент. Момент безумия. Мы можем быть спокойны.

Я думал о том, чтобы поцеловать Слоан уже давно, хотелось ли мне признаться в этом себе или нет.

На самом деле, она почти взяла фамилию Вудкок на всю оставшуюся жизнь, потому что я так долго думал, а не делал что-либо по этому поводу.

Возможно, это не самый подходящий момент для меня, чтобы разобраться в том, что касается Слоан Уинтроп, но это момент. И если я что-то и понял в этой шекспировской трагедии жизни, так это то, что жизнь — это просто моменты, нанизанные вместе, как разноцветные рождественские огни. Тебе всегда нравятся одни цвета больше, чем другие.

Радостные, трагичные, мирные, забавные. Незабываемые моменты и моменты, которые мы хотели бы забыть.

И поцелуй со Слоан в этом грузовике — не один из них. Это момент, который я полностью намерен сохранить. В прошлом мне говорили держаться от нее подальше. В прошлом я заботился об этом предупреждении.

А в этот момент? Мне плевать.

— Это был не момент безумия, — говорю я как ни в чем не бывало.

— Извини? — Она звучит недоверчиво.

— Я определенно хотел поцеловать тебя.

Она усмехается, скрещивая руки и краснея как свекла.

— Ты едва отреагировал всего за несколько секунд до этого. Ты был в шоке, так что простишь меня, если я тебе не верю.

— Мне не нужно, чтобы ты мне верила, чтобы это было правдой.

Я не знаю, почему после многих лет молчания я теперь выпаливаю все это. Скорее всего, потому, что я увидел наши жизни, промелькнувшие перед моими глазами. Когда я посмотрел на Слоан рядом со мной и увидел ее прекрасные голубые глаза зажмуренными, пальцы вцепились в сиденье, плечи подняты к ее ушам, я понял, что это может быть мой последний момент с ней.

Мой последний момент, и она никогда не узнает, что она для меня. Как много она для меня значит. Что она для меня. И это просто чертовски безумно. Как пустая трата. Как для человека, который знает потерю так близко, зачем мне когда-либо настраивать себя на потерю чего-то столь ценного?

Я думаю, это осознание пришло ко мне на ужине, где я наблюдал, как Слоан сидит рядом с мужчиной, который говорит о ней при каждой возможности. Она собиралась выйти замуж за кусок человеческого шовинистического мусора, но она могла бы получить меня — если бы она хотела меня.

Если бы я просто сказал ей.

А она не знала, потому что я был слишком погружен в свою голову, чтобы сказать ей. Слишком парализованный своим страхом потерять людей, которые мне дороги. Потерять ее.

Но черт, потерять кого-то и не дать ему знать, что он тебе небезразличен? Хотелось бы вернуться и сказать им?

Это особый ад. Я не собираюсь в нем жить, потому что я уже отдал своим демонам достаточно себя — они не могут заполучить ее тоже.

— Я только что чуть не вышла замуж за другого.

Я резко киваю, глядя на нее. Она выглядит взбешенной, что не соответствует моей реакции. Но и я тоже.

Потому что одно лишь упоминание о том, что она выходит замуж за кого-то, ввергает меня в горячую, кипящую ярость, так непохоже на меня, что я даже не знаю, что с этим делать.

— Да. Это было бы обидно, потому что он действительно отстой.

— Ха! Не-е-е-мо-неправдоподобно. — Ее челюсть отвисает, и она смотрит в пассажирское окно. — Я знаю тебя сколько? Восемнадцать лет? Почти половину жизни? И это... это чувство только сейчас пришло к тебе?

Из нее вырывается невеселая усмешка, и она качает головой.

— Кто-то другой пришел поиграть в твою песочницу, а ты стал таким территориальным после многих лет, когда ты не смотрел на меня второй раз? Мне это нравится. Я не пожарный гидрант, чтобы ты мог на него мочиться, Джаспер. — Ее руки взлетают к голове. — Как... Я должна понять, что ты только что пережил какое-то пробуждение, и твой друг детства внезапно стал чертовски привлекательным для поцелуев в эти дни? Боже. Это уморительно. Если бы ты мне так не нравился, я бы надрала тебе за это яйца.

Мне следовало бы волноваться, но я могу думать только о том, что она здесь.

Девушка-фейерверк. Прима-балерина, которая тренируется как проклятая и пьет дешевое пиво, как хорошее вино.

Я говорю ей правду, глядя на дорогу.

— Это не просто мне сейчас приходит в голову.

Она закатывает глаза, расправляя плечи, как будто выпрямление на сиденье может заставить ее чувствовать себя менее уязвимой.

— Это правда.

Хотел бы я, чтобы дороги были лучше, чтобы я мог уделить ей все свое внимание и посмотреть ей в глаза. Сотри это капризное выражение с ее лица и поцелуй ее снова. Заставь ее поверить мне. Потому что я знаю, что не представлял себе эти моменты между нами. Те, когда воздух становится таким тяжелым, что кажется, что я не могу его вынести.

— Я тебе не верю, — повторяет она, но на этот раз ее голос немного хриплый.

— Ты поцеловала меня в ответ, — говорю я, как раз когда меня охватывает тошнотворная мысль, что, возможно, я ухожу на обед. Может быть, все это очень однобоко, и я ужасно сбился с пути. В конце концов, мой опыт общения с женщинами в каком-либо качестве, кроме секса, отсутствует.

За исключением Санни. Она — та девушка, которой я рассказываю все. Девушка, которая всегда была рядом в мои худшие дни и самые темные ночи.

Не потому, что я просил ее об этом, а просто потому, что мы такие друг для друга.

Неважно, сколько лет прошло. Мы всегда будем такими друг для друга.

— Ни фига. — Она снова скрестила руки на ребрах, и мой взгляд скользит по тому, как это подпирает ее грудь. Покалывание в моих пальцах теперь зудит, чтобы исследовать каждый дюйм ее тела, чтобы показать ей все способы, которыми я ее хочу.

Черт, я хочу ее.

Слоан успокаивает. Она — глаз бури. Истинный север.

Каким-то образом наши компасы всегда возвращают нас друг к другу.

Когда мы останавливаемся на первом красном свете в Блисуотер-Спрингс, я поворачиваюсь на своем месте и спрашиваю:

— Что это должно значит, Слоан? Я был там. Чувствовал, как твои бедра напряглись, когда я дернул тебя за волосы. Слышал, как ты стонала, когда я тебя целовал. Мы будем сидеть здесь и продолжать притворяться, что между нами все не изменилось?

— Они всегда чувствовали себя так! — взрывается она, широко раскинув руки, глаза сияют от эмоций. — И ты никогда не замечал. А теперь замечаешь? Что мне делать? Прыгать от радости и говорить спасибо за то, что благословил меня своим интересом?

Я бледнею, руки становятся липкими на руле. Я отвечаю в потоке сознания, пытаясь объясниться после того, что она только что сказала.

— Я имею в виду... мы все знали, что у тебя была детская влюбленность. Я был подростком. Но ты была всего лишь ребенком. А потом ты переросла это. У тебя были парни и балет. У меня был хоккей и бесконечные тренировки. Мы подружились в городе. Ты обручилась.

Ее бледно-розовые губы раскрываются, словно она собирается что-то сказать, но быстро сжимаются. Она снова отворачивается к лобовому стеклу, глаза смотрят вперед так сильно, что это почти кажется болезненным.

Секунды тянутся, и я уверен, что она не отвечает мне. И черт, это то, что я заслужил за все, что только что вывалил на нее.

Но как только загорается зеленый свет, ее грустный голос бьет меня, как удар в гребаный живот.

— Я так и не переросла это, Джас.

Когда я поцеловал ее, я мысленно сосчитал до четырех. Я сказал себе, что дам четыре секунды, но она выдержала больше.

Это был момент безумия.

Или, может быть, каждый момент, когда я пытался отрицать то, что я чувствовал к ней, был моментом безумия, связанным вместе. Огни одного цвета.

Есть ли у сожаления цвет?

—Проверьте еще раз, — говорит Слоан женщине за стойкой регистрации в небольшом курортном отеле. — Должно быть что-то.

Слушать, как Слоан объясняет, что нам нужны отдельные номера, кажется, что это ее собственный момент безумия. Но я позволю ей это сделать.

Потому что я знаю Слоан. Я знаю, как она воспринимает вещи.

Чего я не знал, так это то, что ее детская влюбленность так и не ушла. Я должен чувствовать себя виноватым из-за того, что не заметил. Я должен чувствовать себя идиотом.

Но я чувствую... облегчение.

Я вижу шанс. Проблеск надежды.

— Что-то с двумя кроватями хотя бы? Как насчет раскладной кроватки? Я почти детского размера. — Она указывает на себя.

Я подавляю смешок и смотрю в окно на парковку, где все еще идет сильный снег.

— Мы можем заказать раскладушку, конечно. — Женщина за стойкой терпеливо улыбается, ее глаза с любопытством перескакивают с нее на меня, словно она не может понять, что происходит.

— Это будет хорошо, — выдавливает Слоан, на ее лице отработанная улыбка. Крутая маска идеально на месте. Ее пучок туго затянут, как ей нравится, когда она готова к выступлению или к битве.

Вот к чему она прибегла в грузовике. Она опустила козырек и с помощью зеркала навязчиво откинула волосы назад. Он никогда не был достаточно ровным или достаточно гладким, поэтому она вытаскивала его и делала это снова и снова.

Она сделала это пять раз. Я знаю, потому что считал.

Больше ничего не оставалось делать, когда она перестала меня игнорировать. Я также изо всех сил пытался оторвать от нее взгляд после ее признания в любви.

Эта женщина была моей подругой восемнадцать лет.

Как я мог это пропустить?

Или она научилась это хорошо скрывать, или я не смотрел. Вероятно, это было сочетание того и другого.

Непослушные светлые волосы отражают свет в старом вестибюле отеля.

Мне почти хочется указать на них, чтобы просто разозлить ее.

Потому что когда она злится, правда выходит наружу.

— Спасибо за помощь, — говорит она женщине, поворачиваясь ко мне, протягивая две карточки-ключа. Улыбка на ее лице превратилась из натянутой в какую-то безумную.

— Пойдем, — поет она слишком громко, прежде чем уйти, явно ожидая, что я последую за ней.

Через несколько шагов я стою рядом с ней, глядя на дверь лифта.

— Четвертый этаж, — жестко говорит она.

— Ладно.

— Одна большая двуспальная кровать.

— Все в порядке.

— Нет. Я буду спать на раскладной кровати. Они ее

поднимут.

— Санни, это совсем не обязательно. Это просто кровать. Мы спали вместе прошлой ночью.

Она поправляет сумку на плече и задирает нос.

— Да, ну, это было до того, как я опозорилась и решила, что злюсь на тебя. Так что я возьму раскладушку.

Я сопротивляюсь желанию закатить глаза. Я рад, что она не будет такой же тряпкой, как с этим придурком, но я также не привык, чтобы она злилась на меня.

Когда лифт звенит, я махаю ей рукой, позволяя себе опустить глаза на ее задницу, когда она заходит внутрь. Всего день назад я наблюдал, как она заходит в озеро в нижнем белье, но мне кажется, что прошли недели.

Думаю, прошли годы.

— Ты слышала от отца? — спрашиваю я, когда двери закрываются.

— Нет. То есть, ну да. Он писал. И звонил. И написывал. Но, честно говоря, мне не нравится его тон, поэтому я его тоже игнорирую. По крайней мере, пока он не спросит, как у меня дела или в безопасности ли я, а не просто потребует, чтобы я вернулась.

— Справедливо.

Я слышу, как ее зубы лязгают под тихую музыку в лифте.

— Если подумать, я как-то покончила с мужчинами в целом сейчас. — Одна рука машет мне вверх и вниз. — Все вы.

— Также справедливо.

Теперь она поворачивается ко мне.

— Почему ты должен быть таким чертовски любезным, Джаспер?

— Потому что я твой друг, Санни. Ничто никогда не изменит этого. Если тебе нужно поныть из-за чего-то, даже если это что-то — я, я буду этим человеком для тебя.

— А что, если я вернусь к Стерлингу?

Все мое тело замирает. Ни единого шанса. Я знаю, что она подстрекает меня. И это работает.

— Нет.

— Ты думаешь, что можешь просто так ввалиться, скажи мне, что ты — ее руки образуют саркастические воздушные кавычки, пока она продолжает, — вроде заинтересован всего через несколько недель после того, как я должна была выйти замуж, и я собираюсь взять тебя за руку и умчаться в закат? После этих последних недель я, должно быть, кажусь тебе очень глупой, но я не настолько глупа.

Дверь открывается, и она выбегает из лифта и идёт по ковровому коридору, от неё исходит раздражение. Она смеётся. На самом деле смеётся.

Потому что, конечно, смеётся. Только она могла смеяться в такой момент.

— Это безумие, — бормочет она, поворачивая за угол и находя нашу комнату. Один взмах ключа, и она оказывается в помещении, бросив сумку на стул. Она мчится к окну, где стоит, уперев руки в бёдра, выделяясь белым силуэтом на противоположной стороне стекла.

— Ты не вернёшься к нему.

Она небрежно пожимает плечами.

— Может быть, я так и сделаю. Ты не говоришь мне, что делать, Джаспер.

Пока нет. Но я так и сделаю.

— Нет.

Она разворачивается, ее голос пронзает комнату, словно она бросила дротик прямо мне в грудь.

— А почему бы и нет?

— Потому что он высасывает из тебя жизнь! — Она откидывается назад, явно шокированная громкостью моего голоса. — И я хочу вдохнуть ее обратно.

На этот раз ее смех совсем не веселый.

— Годы, Джаспер. Годы. Годами я была младшей кузиной, младшей сестрой, хорошим другом. Годами я видела тебя. Ждала тебя каждое лето. Наблюдала, как ты ходишь на свидания с женщинами, которые не были мной — которые никогда не будут мной. Я была больна тобой. И тогда я смирилась с тем, какими мы были. Я приняла, что я всегда буду хотеть тебя, а ты никогда не захочешь меня вернуть. Я убедила себя, что иногда величайшая любовь в нашей жизни будет нашими самыми близкими друзьями. И меня это устраивало.

Мой живот сжимается, грудь сжимается, а тошнота накатывает.

— Мне стало чертовски комфортно в моей голове, где я могла хотеть тебя таким образом, но была уверена, что ты не хочешь меня вернуть. А теперь? Ты просто передумал? Волей-неволей? Когда эмоции уже накаляются у нас обоих? Это безумие.

— Я не просто передумал.

Я боюсь того, что собираюсь сказать ей. Она уже злится на своего отца, и мне ненавистна сама мысль о том, что я заставлю ее его ненавидеть. Потому что, услышав то, что она мне только что сказала, я знаю, что это ранит ее.

— Тогда объясни мне, в чем тут смысл!

Мой голос падает, и глаза тоже.

— Это был твой отец.

— Что?

Я поддеваю края кепки, опуская козырек, чтобы защититься.

— Это было осенью, когда ты получила место в своей компании. Наконец-то стала профессионалом. Получила роль в «Щелкунчике». Я пришел, чтобы помочь тебе переехать в твою новую квартиру в центре города. Тебе было восемнадцать, а мне двадцать четыре».

— Я помню. — Ее голос тихий, глухой.

— Нам было весело все организовывать.

Она кивает.

— Так и было.

— Я обеспечил себе место в «Гризли». Прорвался из фермерской команды.

— Я помню, — повторяет она.

— У нас обоих все было так хорошо. Я был так рад за тебя. Так рад был увидеть тебя на сцене. Иметь друга из родного города рядом со мной.

Теперь ее глаза блестят.

— Но твой отец застал меня уходящей от тебя. — Я сглатываю, смотря на свои руки, руки безвольно лежат по бокам, прежде чем скрестить их и просунуть друг под друга, как щит. — Он угрожал потянуть за ниточки со своим другом, который владеет командой, и вычеркнуть меня из состава, если я когда-либо перейду эту грань с тобой. Он сказал мне держаться от тебя подальше. Что он никогда больше не хотел видеть меня в твоем присутствии одну.

Она по-прежнему ничего не говорит. Ее детская грусть пронзила меня с нервирующей интенсивностью.

— Тогда ты была для меня еще ребенком. Я действительно не думал о наших отношениях в этом смысле, но он все равно меня напугал. Слоан, ты должна понять, у меня не было ничего, кроме того, что я хорошо играл в хоккей. Я был чертовски хорош в хоккее. Достаточно хорош, чтобы вытащить себя из той канавы, в которой я остался. А твой отец? Он просто достаточно силен и связан, чтобы выполнить свои угрозы.

Ее нижняя губа дрожит, а глаза моргают.

— Но почему он хочет, чтобы ты держался от меня подальше?

Я морщусь, и протираю рукой щетину, слыша скрежет в ушах.

— Ты правда не можешь догадаться, Слоан? Это потому, что я не один из вас. Я, как он сказал, с «неправильной стороны пути». Я не езжу на шестизначные поездки, чтобы охотиться на львов или ездить на Maybach. Я пришел из ничего и добился чего-то, работая не покладая рук и устраивая шоу для масс. Я обязан таким людям, как твой отец, но я никогда не буду одним из них. В душе я Итон. Мальчик из маленького городка. И всегда буду им, независимо от того, сколько нулей в моей зарплате. И, честно говоря, меня это устраивает.

— Но мне плевать на твою зарплату. Никогда не было. — Ее голос такой тихий, такой хрупкий.

Я вздыхаю и тянусь, чтобы сжать край, желая утешить ее, но не желая переступать через себя.

— Я знаю, что ты не хочешь. Но это то, что я пытаюсь сказать тебе все это время. Ему наплевать на тебя. Ему наплевать, что Стерлинг — дерьмовая пара для тебя. Ему наплевать на то, чего ты хочешь. Ему наплевать на то, что ему нужно. Он не мог рисковать, чтобы я или ты разрушили его планы или репутацию моим грязным воспитанием и испорченной семейной динамикой. А я был слишком молод и слишком отчаян, чтобы бросить ему вызов. Я пропустил твой первый профессиональный балет на большой сцене, потому что мне было страшно. Я держала тебя во френдзоне годы после этого, потому что мне было страшно.

Она стоит совершенно неподвижно. Блестящий лоск, который она приписывала отцу все эти годы, треснул, и слеза течет по ее щеке.

Идеальная капля катится по ее бледной коже, реальность его манипуляций просачивается медленной, опустошенной струйкой.

Это разочарование нарастает во мне при виде этого, и я говорю то, что я хотел сказать ей бог знает сколько времени.

— Времена изменились, Слоан. Я больше не боюсь. Ты не мой чертов друг. Ты только моя.