– Осмотрел я всё, командир. Три круга сделали, потом ещё часов пять в засаде просидели. Никакого движения.

– А ничего не почувствовал? Чужого взгляда?

– Да… может, что и было. Но скорее просто как-то тревожно.

– Ладно, идите, отдыхайте. Завтра выходим полным составом.

Большинство раненых наконец-то восстановились, так что я решил вновь перейти к активным боевым действиям. Но проблема заключается в том, что и путейский инвентарь, и противотанковые мины остались в старом лагере. Не были в своё время эвакуированы и запасы НЗ.

Я понимаю, что фрицы наверняка облазали там каждый кустик. Но, во-первых, во время бомбёжки и миномётного обстрела часть землянок могло засыпать. Во-вторых, немного зная немцев, я готов предположить, что противотанковые мины остались в лагере. Если фрицы и не подготовили засаду (может, что и было, но вряд ли кто-то остался после двух месяцев бесполезного ожидания), то заминировать были просто обязаны. Немцы любят оставлять хитрые «сюрпризы»: уложат, к примеру, противотанковый блин, а под него укладывают противопехотку. Получается, неизвлекаемая мина, детонирующая при попытке её обезвредить.

Только я все эти приёмы знаю, умею разминировать. Если всё получится, то мы разживёмся взрывчаткой.

– Виталий, Миха! Собирайте людей, завтра выступаем! Приготовьте лыжи, почистите оружие, с собой максимальный боезапас.

В своё время я выбрал лагерь в живописном месте на крутой возвышенности. С одной стороны, его прикрывает глубокая расселина, а с другой широкая проплешина, оставшаяся после пожара. Оборонять удобно, противник в случае чего окажется на виду. Незаметно подойти к базе можно только по густому ельнику, часть которого примыкает к лагерю, а потому там всегда дежурил пулемётный расчёт. И по тем же соображениям проход по ельнику должны были заминировать в первую очередь.

Лыжи уютно скрипят по глубокому, но твёрдому снегу. Несмотря на мороз, в плотном полушубке тепло, но не жарко, и кажется, что я готов часами ходить на лыжах по зимнему лесу. Как же здесь красиво! На ветках деревьев повисли огромные шапки снега, прижимающие их к самой земле, придавая тем самым какой-то домашний и в то же время сказочный вид. Солнце отражается от наста миллиардами снежных звёздочек, а воздух! Как приятно наслаждаться его свежестью после душной землянки! Хочется просто остановиться и любоваться окружающей красотой… А ещё хочется разделить её с любимой.

Сердце кольнули воспоминания о Бискайе и Дунише. Насладится ли она когда-нибудь красотой зимнего русского леса, стоя рядом со мной?

Стоп. Пора гнать от себя ненужные мысли. Мы на войне, командир не должен думать о посторонних вещах.

Чувство тревоги становится тем сильнее, чем ближе мы подходим к базе. Что-то здесь не так.

– Шадов!

Идущий впереди со своими дозорными Михаил не сразу услышал мой негромкий оклик. После гибели первого отделения я назначил его командиром разведчиков, оставив в подчинении обоих уцелевших бойцов. Вчера они втроём обследовали подходы к лагерю (боясь мин, я запретил соваться внутрь), теперь снова идут впереди.

– Миш, приготовьте гранаты к бою, идёте впереди в 40 метрах. Дистанция не меньше десяти. Ваша задача дойти по проплешине до границы лагеря, дальше занимайте позицию. В случае чего, сразу падайте в снег!

– Есть!

– Виталий, Миха! Берёте каждый по три бойца, расходитесь по флангам. На проплешину не соваться, страхуете первую группу. Прохор! С оставшимися бойцами прикрой тыл. Я в центре, с пулемётчиками.

Из-за нехватки боеприпасов взяли с собой только один МГ. Пулемётчик у Виталика хороший, Алексей. Он отличился в прошлый раз, крепко ударив по эсэсовцам. Думаю, и сегодня справится в случае чего.

Группа Шадова двинулась вперёд. Ширина проплешины составляет не более 100 метров, для лыжников плёвое расстояние.

Вот они уже проскользили порядка 70 метров, до кромки леса осталось совсем чуть-чуть…

Чувство тревоги внутри меня становится всё сильнее. Такое ощущение, что из старого лагеря кто-то внимательно на меня смотрит. И даже более того: держит на мушке.

– Лёха, приготовьтесь к бою.

Алексей, уже подготовивший огневую точку, лишь серьёзно кивнул в ответ.

В морозной тишине леса вдруг послышался характерный металлический щелчок передёрнутого затвора. Послышался из лагеря.

– Миха, ложитесь!!!

Хлёсткий выстрел оборвал мои слова. Справа послышался приглушённый вскрик. Уже падая на снег, я увидел, что на месте глаза у Лёхи зияет сквозная рана. Из затылка первого номера толчками выливается кровь, перемешанная с мозгами.

Снайпер.

Мгновение спустя лагерь взорвался рёвом «машин-гевера» и десятком винтовочных выстрелов. Михаил Шадов, командир разведки и надёжный товарищ, в одиночку сумевший задержать немцев в прошлом бою, упал, прошитый пулемётной очередью. Сашка, боец, что, крепко рискуя, вытащил меня из-под пулемётных очередей, не успел даже нырнуть в снег, поймав пулю в голову.

Рома, последний из разведчиков, смог залечь и выстрелить в ответ. Но через несколько секунд в его тело уверенно уткнулась очередь МГ.

Слева и справа в сторону лагеря открыли огонь группы Глуханкина и Козакова. Вот только им мешает целиться искрящийся снег. Правда, он мешает и немцам, но у моих ребят нет снайпера.

Вражеский стрелок методично обрабатывает меня и уцелевшего пулемётчика. Мне удалось зарыться в снег, кроме того, снайперу мешает довольно толстый дуб, за который я откатился. Евгений, второй номер расчёта, скрылся за телом товарища. Немец, потратив три патрона впустую, видимо, решил выждать.

Сзади послышался скрип снега под лыжами.

– Прохор, твою дивизию, стоять! Снайпер работает!!!

Вражеский МГ зарычал вправо, по мальчишкам Козакова. Ох, твою же…

– Женя! Слушай сюда! ЖЕНЯ! Япона дивизия, соберись!

Ещё достаточно молодой парень не сразу совладал со страхом. На трясущиеся губы и мелко дрожащее лицо неприятно смотреть, но трусость пулемётчика странным образом придаёт мне уверенности.

– Значит так: я сейчас бросаю вперёд гранату, ты готовься резко вскочить и стартовать. Граната поднимет снег, он закроет нас от стрелка на пару секунд. Нам нужно пробежать на лыжах всего метров двадцать. Только старайся каждые метра четыре смещаться. Понял?

Парень лишь лихорадочно закивал в ответ.

Сворачиваю колпачок «колотушки», отрываю шарик. 1…3…5… Бросок.

Граната взрывается на восемь. Резво вскочив на лыжи, несусь на всех парах, петляя между деревьями.

Хлёсткий звук снайперского выстрела я не столько услышал, сколько почувствовал. А услышал я короткий вскрик боли и звук падающего позади тела. Женька скользил по прямой…

– Прохор, за мной!!!

Судя по выстрелам, немцев в засаде не так много. Можно, конечно, отступить. Но интуиция подсказывает, что этих нельзя просто так оставлять в тылу и что внезапно пришедший в голову план должен сработать.

Изо всех сил бежим к расселине, прикрывающей лагерь с тыла. Винтовочные выстрелы и пулемётная очередь раздаются впереди, а здесь лишь скрип ломающегося наста под лыжами да свист ветра в ушах… Вот и расселина.

– Паша, – разворачиваюсь к мальчишке, входящему в замыкающую группу. – Ты неплохо стреляешь, держи! А винтарь отдай Олегу.

Протягиваю мальчишке чудом уцелевшую в прошлом бою СВТ.

– Если кто покажется на склоне, сразу стреляй! Ты этим предупредишь нас. Винтовка автоматическая, перезарядка не нужна. Справишься?

Паша кивнул в ответ.

– Олег, цепляй штык, пригодится, а мне, уж извини, нужен твой автомат.

Боец молча и неохотно поменялся со мной.

– Готовы?

Прохор лишь зло оскалился, плотно сжав рукоятку трофейного МП-38. Олег и Ваня, ещё один молодой боец, уверенно кивнули.

– Вперёд!

Не зря я гонял своих на лыжах. Никто не завалился на крутом спуске, каждый сумел грамотно сгруппироваться и перенести вес тела вперёд.

Резво переступая «ёлочкой», бежим на подъём.

Выстрел СВТ раздался, когда я уже практически оседлал гребень. В ответ ударил слитный залп двух винтовок и автомата.

Падаю в снег, выхватываю последнюю гранату, «яйцо», дёргаю шарик. Прохор присел рядом, держа гребень на прицеле. Прикрывает.

СВТ за спиной бьёт ещё и ещё, но противник уверенно отвечает в ответ.

3–4… Бросок!

– Вперёд!

Мой окрик совпадает с разрывом гранаты.

Последние три метра преодолеваем уже без лыж, снег здесь не такой глубокий.

Бросаю своё тело вперёд, ожидая, что в него вопьётся автоматная очередь. Нет, пронесло. Автоматчик валяется лицом в снегу и мозгами наружу, ещё один немец отчаянно орёт, зажимая глаза. Третий стрелок круто развернулся, ловя мою фигуру в прицел, но короткая очередь практически в упор отбросила его назад.

– Гранаты!

Олег протягивает мне «колотушку». Выждав три секунды, дружно метаем четыре гранаты в сторону рычащего МГ.

– УРА-А-А!

Орём от переизбытка страха и ненависти. Сейчас мы вам, твари, устроим ближний бой!

К позициям стрелков ведут утоптанные в снегу дорожки. Видимо, немцы прочно окопались в нашем лагере, и засада ожидала нас всё прошедшее время.

В мою сторону разворачиваются два стрелка. Падение, перекат, и две короткие очереди утыкаются в тела фрицев. Не ожидали, мрази?

Краем глаза замечаю, как Олег стреляет в ближнего к нему немца. Тот успевает упасть, а его камрад берёт на мушку незадачливого бойца.

Моя очередь ударила одновременно с его выстрелом. Немец упал, но и Олег осел на колени, держась за живот.

Второй фриц берёт на мушку уже меня. Прыгнуть в снег успеваю в последний момент: враг бьёт очень метко, пуля вырвала клок полушубка, царапнув кожу.

Я не заметил, как Олег поднялся, но увидел, как он отчаянным рывком пробегает десяток метров до врага. Немец выстрелил с колен в упор, но тут же получил удар штыком в живот.

На моём фланге противник, кажется, кончился. Но слева бой продолжается, стучат автоматные очереди Прохора.

Пробегаю вперёд, мельком бросив взгляд на позицию пулемётного расчёта. Кажется, осколки «колотушек» крепко ударили по фрицам: три тела застыли в неестественных позах, снег вокруг густо пропитан кровью.

Отвернувшись, продолжаю движение.

Хруст снега за спиной заставляет инстинктивно нырнуть вниз. Вовремя: пулемётная очередь проходит над головой. Израненный фриц целится в меня из «машингевера», но ослабевшие руки предательски выпускают пулемёт. Немец ошарашенно смотрит себе под ноги целую секунду, после чего закрывает глаза.

Жму на спуск автомата. Сухой щелчок затвора.

Перекос!

Враг, свирепо улыбнувшись, бросается вперёд, выхватив охотничий нож с широким изогнутым лезвием. Бьёт сверху вниз; боец явно неумелый.

Левой блокирую атакующую руку. Разворот корпуса, одновременно кисть правой кладу на кулак противника, сжимающий рукоятку клинка. Заканчивая разворот, пропускаю его руку над собой. Нож по инерции входит в живот врага.

Оттолкнув в сторону уже мёртвое тело, выхватываю из кобуры трофейный «люгер». Времени возиться с перекосом нет.

Прохор и Иван ушли на левый фланг с начала боя. Исполненный ярости, Прохор не очень умело использовал имеющееся в его руках оружие, достаточно эффективное в ближнем бою. Очереди МП-38 получались длинными и рассеянными, что не давало ему возможности взять точный прицел.

Двое немцев сумели прижать его меткими выстрелами, ранили в руку. Но в этот момент их обошёл Ваня и, точно послав пулю, свалил одного врага.

Вот только эта пара была вооружена трофейными самозарядками. Второй немец наверняка бы успел прикончить парня.

Его опередил Прохор. Бешено заревев от отчаяния и ненависти, он бросился вперёд. Патроны в обоих рожках закончились, но рассвирепевший мужик схватил фашиста за горло и с рыком его раздавил. Ошарашенный немец успел до того дважды нажать на спуск, но в цель ушла только вторая пуля, ещё раз задев руку противника.

Я поспел к моменту, когда «ганс» перестал уже дёргаться в тисках рук Прохора. Кажется, бой окончен.

Но где же снайпер?

Ответ на свой вопрос я получил две минуты спустя, ещё раз осторожно обойдя лагерь. Снайпер лежал рядом с пулемётчиками. Он был жив и медленно приходил в себя.

– О, я много слышал о бойцах СС! Вы такие смелые и умелые в бою, и ведь это правда! Нет, честно, аплодирую стоя, вы действительно отличные бойцы. Правда и то, что вы бессердечные ублюдки без всякой совести и сострадания. Но истинно ли утверждение, что вы невосприимчивы к боли и свободно выдерживаете любые пытки?

Немец затравленно смотрит на меня, но разговаривать не пытается. Хотя разговорным немецким я владею достаточно для того, чтобы свободно изъясняться. Где-то даже литературно красочно.

– У нас есть два пути: я сейчас вспорю тебе живот и намотаю кишки на руку, а после начну их жечь. Ты будешь жить ещё какое-то время и испытаешь такую палитру чувств… Или ты всё добровольно расскажешь. Так что, я приступаю?

Не стоит думать, что я шучу. На этом ублюдке висят четыре жизни моих бойцов. Помахивая трофейным ножом перед его носом и обещая жестокие пытки, я нисколько не кривлю душой. Если вдуматься, то даже недоговариваю, просто ещё не всё обдумал.

– А зачем мне вам что-то говорить? Ведь меня всё равно ждёт смерть?

Подал голос. Хорошо, а то я честно думал, что этих фанатиков действительно отучают бояться боли и смерти.

– Не спорю, вот только умереть можно по-разному. Я сейчас сделаю всё, о чём говорил, вырежу из тебя необходимую информацию, а потом оттащу твоё полуживое тело в лес и брошу где-нибудь подальше. Спорим, что волки начнут жрать тебя живьём раньше, чем ты замёрзнешь или издохнешь от потери крови?

А вот другой вариант, ампула с ядом. Быстро и безболезненно. И бонус, если, конечно, захочешь: у нас есть своя рябиновая настойка, могу налить.

– Продать товарищей за кружку шнапса? Вы серьёзно?

Немец иронизирует, пытается храбриться. Короткий удар, и нож на всю глубину уходит в мякоть бедра. Дикий крик эсэсовца сотрясает землянку. Ничего, это только начало.

Медленно, невыносимо медленно проворачиваю клинок в плоти врага. Ох, чую, сейчас ты запоёшь…

– Слышишь ты, тва-а-р-рь… Ты убил сегодня четверых моих бойцов. За это тебя ждёт не просто смерть, тебя ждут такие муки… Я буду очень изобретателен. Ты будешь мечтать о смерти!

– Я скажу! Я всё скажу, только выньте нож!! Пожалуйста!!!

– Нет. Во-первых, ты ещё ничего интересного не сказал, во-вторых, клинок в ране блокирует кровотечение. Перевязывать тебя, мразь, как-то не хочется. Эсэсовец… – иронично комментирую, кивая на рунические петлицы. – Вижу, что слухи о вас весьма преувеличены.

– Я не эсэсовец! Точнее, не совсем эсэсовец. Моя «зондеркоманда» СС «Ораниенбург» создана из браконьеров, сидящих в концлагерях и уголовников. Большинство из нас до момента освобождения не имели никакого отношения к СС. Мы не проходили специальной подготовки в замках, мы даже не знаем, что там происходит!

– Интересно… Так-так. Ты заслужил порцию настойки в качестве обезболивающего.

Вот, выпей-ка и продолжи рассказ.

Немец, с трудом оторвавшись от чарки, продолжил:

– Отряд создали для борьбы с партизанами. В 40-м году отправили в Польшу, где мы приняли участие в борьбе с лесными бан…

– Да ты договаривай, не стесняйся! Бандитами.

– Да, бандитами… На первых порах подразделение формировалось исключительно из сидящих браконьеров. Наши навыки охотников, умение ориентироваться в лесу и читать следы здорово нам помогли в борьбе с польскими партизанами. Команда увеличилась в размерах, но пополнять её после потерь стали обычными уголовниками.

– Вот как! Не жалуешь их?

Немец секунду колебался.

– Нет. Большинство браконьеров получили шанс искупить свои преступления и честно сражались. А бандиты используют любую возможность, чтобы продолжить грабить, насиловать и убивать.

– Ох ты, как заговорил-то! Неужели в Польше не поимели ни одной молоденькой панночки? Не пытали пленных и не убивали их после?

– Было всякое, господин офицер. Но не так, как сейчас.

– Хорошо, допустим. Что дальше, как вы здесь оказались?

– Батальон перебросили в Белоруссию в начале января. Но основные силы ведут бои восточнее, где больше партизан. Наше отделение Оскар выделил исключительно по просьбе оберста Рихтера, командира местного гарнизона.

– Вы всё время находились в засаде?

– С момента прибытия. Оберст верно рассчитал, что вы попробуете вернуться на базу. Нам был придан радист, мы постоянно имели связь с гарнизоном и, в случае чего, вызвали бы подмогу.

– Почему же она не пришла?

– Когда ваш отряд вышел к лагерю, мы передали сообщение о наблюдении небольшой группы противника. В начале боя излишне увлеклись и пропустили удар с тыла. Радист был рядом со мной. Скорее всего, его накрыло гранатой. А может, только повредило рацию, после чего он погиб в бою. В любом случае, он не успел вовремя сообщить, что ситуация стала критической, раз вы смогли свободно уйти.

– Последний вопрос: кто такой Оскар? Ваш командир?

– Так точно, Оскар Дирлевангер, это по его инициативе команду стали формировать из браконьеров, наделив столь высоким статусом.

– Расскажи про него.

– Ветеран мировой войны, за Западный фронт имеет два Железных креста. После Версальского мира вступил во фрайкор, сражался с Красной Армией в Руре.

В НСДАП практически с самого зарождения партии, но был исключён и арестован за связь с малолеткой. Отсидел два года, после ушёл добровольцем в Испанию, воевал в «Кондоре», имеет Испанский крест. Его реабилитировали, восстановили в партии и приняли в СС, где Дирлевангер выступил с предложением создать браконьерскую команду.

Ещё один «испанец».

– Значит, фронтовик с боевым опытом, а также заслуженный партиец?

– Так точно. И он не прячется за спины людей, сражается с врагом в первых рядах!

Типичный эсэсовец, храбрый и до безумия жестокий.

– Тем проще будет его убить.

– Судьба хранит Оскара, он был много раз ранен, но продолжает уничтожать вас!

Обречённый немец, ошалевший от боли и спиртного, начинает истерить. Ну ничего, я уже достаточно узнал.

– Он уничтожает нас, а мы уничтожаем вас. И сегодня у нас получилось лучше. Я узнал всё, что мне нужно.

В глазах бывшего браконьера отразилось смертное отчаяние.

– Я… я могу быть полезен. Вы можете обменять меня на ваших пленных! За меня отдадут трёх человек!

– Неинтересно.

– У меня есть полезная информация!

– Ну… Рассказывай.

– Через две недели нашу группу должна сменить «ягдкоманда».

– Охотники?

– Да. Подразделения, сформированные по опыту команды Дирлевангера. В них набирают егерей, лесничих и охотников, вооружают трофейными автоматическими карабинами и полуавтоматическими снайперскими винтовками, пулемётами и автоматами. Их командир уже успел переговорить с нашим, и если бы засада в лагере не удалась, они бы изменили тактику.

– Продолжай.

– Мне нужны гарантии, господин офицер.

– Это тебе не грозит, – показываю на ампулу. – Даю слово.

Глаза уже порядком захмелевшего фрица зажглись от дикой надежды.

– Они собираются устраивать засады у деревень, периодически меняясь. Командир «охотников» уверен, что кто-то из местных наверняка помогает партизанам, а значит, или сельчане относят хлеб в лес, или ваши приходят за ним в деревню. Он собирался отследить ходоков, найти лагерь и навести на него солдат гарнизона. Но я мог бы выйти на егерей, соврать, что сбежал, и завести в вашу засаду! Я могу быть вам полезен, очень полезен!

– Да ты и так оказался целым кладезем полезной информации. Ножу в твоей ноге больше не место.

Вскрик боли сопровождает извлечение клинка из раны. Густая, тёмная кровь сразу же устремилась по ноге, стекая вниз.

– Вы меня перевяжете?

В голосе эсэсовца сквозит надежда на лучший исход.

– Нет.

Короткий удар, и нож по рукоятку входит в горло врага.

А яд мне ещё пригодится.

14 сентября 1944 года

– Ваш отряд преследовали несчастья.

– Вы так считаете?

– С тридцати человек до… сколько там вас тогда осталось? Семеро?

– Верно, семеро. 23 партизана погибло за два боя. Но немцы и полицаи несли соразмерные потери, а мой отряд продолжал существовать.

– Что с «ягдкомандами», сменившими браконьеров?

– Встречаться с подготовленными охотниками в своём лесу ещё раз как-то не хотелось. Тем более, не раненых в строю оставалось всего три человека. Это считая вместе со мной. Потому я решил отвести «егерей» подальше от лагеря.

По счастливой случайности, путейский инвентарь остался на старой базе. Во время бомбёжки стена землянки, где он хранился, частично обвалилась; эсэсовцам она оказалась без надобности. Так что я нашёл его там, где оставил в последний раз.

На общем совете, выслушав мои доводы о необходимости переместить центр боевой активности, наш комендант вспомнил про охотничью заимку, на которой бывал когда-то в молодости. Она находилась километрах в 50 восточнее и была заброшена с 30-х годов.

Это было лучшим решением. Я, Иван и Виталий отправились туда, взяв с собой инвентарь, необходимое вооружение (пулемёт, снайперскую винтовку, пистолеты, гранаты) и небольшой запас еды.

Шли больше суток, затем ещё целый день восстанавливались после перехода и обустраивались. Заимка находилась в плачевном состоянии, хотя в своё время её строили добротно. Как бы то ни было, для временного пристанища она подходила.

За время нашей вынужденной пассивности немцы несколько расслабились. По крайней мере, на конкретном участке пути, расположенном ближе всего к заимке. Я потратил двое суток, чтобы примерно разобраться в логистике перевозок и мерах безопасности. «Хеншели» появлялись над дорогой не более двух раз за день, а на три эшелона в основном приходилась одна бронедрезина или бронелетучка. Также я наметил участок, где машинисты набирали максимальную скорость.

Эти диверсии были одни из самых тяжёлых за три года, и, честно говоря, страху натерпелись мы изрядно. Представьте: на полном ходу выскакивать к дороге, на скорость расшить рельсы и сдвинуть на пару сантиметров одну из ниток. Сердце билось посильнее, чем в засаде или во время боя, ведь мы должны были сделать всё незамеченными! Тем более на морозе, в смёрзшемся снегу и наледи.

Та ещё задачка. Но в первый раз нам повезло: сошёл состав с грузовыми машинами, новенькими «опелями». Не боевая техника, но операция в целом успешная. Сход был серьёзным, крепко разворотило оба перегонных пути.

На вспомогательном участке мы долго готовили диверсию, но немцы нас обыграли. Я следил за движением один день, пытаясь засечь интервалы между проходами дрезин, отследить хоть какую-то последовательность в их проходах, но тщетно: немцы пускали их хаотично. При этом прикрывался практически каждый состав.

В итоге, пропустив две бронедрезины в период наиболее интенсивного движения, мы рискнули и расшили путь. Однако пошла ещё одна дрезина, с которой заметили следы нашей активности.

Конечно, мы тащили за собой тяжёлые еловые ветки, они отчасти скрывали лыжню, если таковая оставалась. Но на этот раз путь и подходы к нему тщательно осматривались, благо экипаж располагал качественной цейссовской оптикой. Да и скорость у немцев была небольшая.

Но мне был нужен результат. Командование должно было заострить на нас внимание и именно в этот район направить «ягдкоманду». Потому мы обстреляли дрезину.

Огонь начал вести я, как самый лучший стрелок со снайперской винтовкой. Тем не менее, хоть и попал первым выстрелом, но снял только командира экипажа. Немцы ответили таким мощным огнём, что пришлось прятаться.

С другой точки меня подстраховали товарищи, но их стрельба также дала посредственный результат: зацепили кого-то из пулемётного расчёта. После отступили, дрезина оказалась нам явно не по зубам.

Две недели прошли. Последние дни мы активно готовились встречать «охотников».

Наш путь от перегонов к заимке отследить было несложно; мы покинули её заранее, предварительно поставив пару растяжек.

Дальнейшее движение также достаточно легко прослеживалось. Но в удобной (для нас) точке мы подготовили засаду, понаставив растяжек (запалы в оставшихся гранатах я заранее укоротил), оборудовав несколько огневых позиций.

Конечно, был страх, что нас попробуют обойти, но лыжня выходила к месту засады внезапно. И хотя всё время держать её под наблюдением было непросто, я справился.

Огонь открыл сразу, как только показались затянутые в маскхалаты лыжники. Свалил как минимум двух егерей, сменил позицию. Немцы ответным (и довольно метким) огнём накрыли мою первую лёжку, но ещё одного я достал уже с запасной.

Когда мы готовились, я ставил себя на место противника и рассчитал все варианты, как и откуда можно попробовать обойти засаду. Так что «охотников» ждал сюрприз. За конечный результат не знаю, но сработали две растяжки.

Не уверен, удалось ли мне обмануть противника с численностью группы. По крайней мере, стрелял с разных точек и вёл огонь из самозарядки. Думаю, что в начале боя точно смог сбить с толку.

Когда я в третий раз открыл огонь, с другого фланга по обозначившим себя стрелкам ударили мои пулемётчики. Под их прикрытием я тут же отступил.

Виталик и Ваня, предупреждённые о наличии снайпера в немецкой группе, особо не увлекались, дали три точные очереди и также отступили. Теперь их прикрывал уже я.

Обозлённые немцы попробовали преследовать; сработала ещё одна растяжка, а самого наглого я достал точным выстрелом в голову.

Остальных мы старались зацепить по конечностям: имея на руках раненых, оставшаяся часть «ягдкоманды» не смогла бы продолжить преследование.

Мы отступили, прикрывая друг друга. Но, видимо, «охотники» поняли мой последний «намёк» и не попёрли вперёд, очертя голову.

Впрочем, ни в чём не уверенные, мы подготовили вторую засаду в полутора километрах от места первого боя. Прождали три часа. Не обнаружив преследования, ушли.

Чтобы немцы не смогли проследить наш дальнейший путь по лыжне, ещё в паре километров мы так напетляли, что взять след стало практически невозможно.

Тем не менее, километрах в 20 от лагеря мы в третий раз устроили засаду, причём прождали целые сутки. Но то ли «охотники» не рискнули преследовать (или не смогли), то ли запутались в лыжных следах (основательно затёртых). Так или иначе, хвоста не было.

– На этом зимой 42-го вы свернули боевую активность?

– Да. Во-первых, без взрывчатки устраивать диверсии на перегонах было ой как непросто. По большому счёту, наши успехи до того объясняются банальным везением. А удача, как вы сами знаете, дама капризная. Во-вторых, перенести лагерь зимой или даже организовать вспомогательную базу для бойцов было просто невозможно. Если бы мы продолжили активную боевую деятельность, немцы, в конце концов, нашли бы лагерь. И куда отступать зимой? В-третьих, я учёл опыт в целом неудачных для отряда столкновений с противниками. На наших потерях сказались не только мои не самые верные решения, но и общая слабая подготовка партизан. По сути, на момент первых столкновений они только начали постигать воинскую науку. А вот, например, когда устраивали засаду на «ягдкоманду», мои пулемётчики, уже побывавшие в крутых заварухах, действовали предельно грамотно. Так что имеющееся в нашем распоряжении время я потратил на подготовку бойцов.

– То есть вы сознательно отказались от боевых действий тогда, когда страна сражалась на пределе возможностей?

– Встречный вопрос: мы бы принесли большую пользу стране, если бы бесславно погибли зимой 42-го? Тем более, тогда советская армия ещё наносила удары, ещё наступала вперёд. Кризис начался весной-летом, но если вы дочитали журнал боевых действий, то должны знать, что именно тогда наше участие в партизанской войне достигло своего пика.