Над столом витает умопомрачительный аромат печёного на углях мяса и свежего хлеба. По одному голодному взгляду мужиков сразу становится понятно, что сил сдерживать себя у них практически не осталось.

Я крепко рискнул, решив проведать Виктора – лес после разгрома обоих лагерей стал чужим. Но пронесло. Верный друг был очень рад меня видеть и ко второму визиту без особых проблем организовал свежий хлеб, сало, пироги, душицу, соль и яблочное вино для маринада.

На углях я лично испёк куски медвежьих окороков, мясо которых мариновал в вине с солью и душицей на протяжении пяти часов. Почему именно медведь? Да потому, что наш последний бой с немцами и воздушный налёт разбудил сразу нескольких зверей. Как минимум, двух. И в отличие от разумного и очень осторожного «хозяина леса», летом не спешащего встречаться с человеком, зимние шатуны рассматривают нас в качестве доступного рациона. Один из людоедов сумел даже ранить дозорного. Молодой парень, стоящий в секрете, не ожидал нападения огромного хищника, подкравшегося практически бесшумно. Слава Богу, его товарищ оказался более решительным и вовремя успел дать очередь из ДП в упор.

Второго зверя поймали на «месте преступления». Понимая, что в лесу могут находиться как полицаи, так и немецкие посты, я категорически запретил охотиться. Единственным исключением стали силки. Так вот, когда Шадов Миша, действительно сравнимый с медведем силой и ростом, пошёл проверять немногочисленную добычу, он застал шатуна, дожирающего тушку несчастного зайца. Косого озверевшему от голода хищнику явно не хватило, так что он решил пообедать моим командиром разведчиком.

Позже Шадов рассказывал:

– Он как заорёт! А я, хоть и поджилки трясутся, ору в ответ! Ну, Михал Потапыч ко мне, на дыбы встаёт, а я ему раз! – и штыком в горло! Он лапами ствол винтовки как схватил, так чуть ли не вырвал её, но я на спуск нажать успел. Выстрела даже слышно не было!

– А не боялся, что сразу бросится?

– Так мне деды рассказывали, что медведь перед атакой на дыбы встаёт, вот в этот момент его на рогатину и брать надо. Я как увидел зверя, так дедову науку сразу и вспомнил, благо штык с собой был.

– Миша, Миша, что ж тебе, родственника жалко не было?

– Ахахаха!

– Какой он к хренам родственник?! Если б я его тогда не застрелил, сейчас бы шатун уже кости мои обгладывал!

Помимо нарезки сала с хлебом и медвежьего деликатеса, на столе стоят плошки с холодцом, сваренным из попавших в силки зайца и тетерева, жареные на углях окуни и стопки с первачом, настоянном на рябине. Ведь догадался же кто-то в своё время прихватить самогонный аппарат! А кто-то взял всё необходимое, чтобы бурить лунки и ловить зимнюю рыбу. Запасливый у нас народ!

Но не роскошный (по нашим партизанским меркам) стол станет сегодня гвоздём программы…

– Дорогие товарищи!

За столом собрались двенадцать из восемнадцати оставшихся в живых бойцов отряда, включая и меня. Мальчишки на равных с мужиками: война уравняла возраст.

Шесть человек регулярно несут службу в секретах; провожая вечером дозор, я каждого поздравил с наступающим праздником, искренне улыбаясь и крепко сжимая протянутые руки. Ребята и мужчины заметно светлели лицом и поздравляли в ответ.

На этот раз в секреты пошли добровольцы. На каждую пару я выделил по банке трофейных консервированных сосисок (самое вкусное из немецкого сухпая), паре пирогов и копчёное мясо. Добровольцев заранее предупредили, что после смены их дождётся медведь, первач и командир.

Людям, после всех невзгод и ударов судьбы, после всех потерь нужен был праздник. Хотя бы на один день забыть, что идёт война, и вздохнуть полной грудью, они это заслужили. Естественно, в разумных пределах и с соблюдением необходимой осторожности.

За моим столом собрались только воины. Здесь нет мужчин из гражданского лагеря и женщин, исключение составили Леонид и Роман. Первый не раз бывал в бою, хотя и не состоит в боевой группе по понятным причинам. А второй – именно благодаря грамотным действиям коменданта люди эвакуировались, спасли раненых и сохранили большую часть уцелевших запасов. Так что Роман заслужил своё присутствие здесь, ведь он фактически спас всех нас от голода, а своих подопечных от полного уничтожения.

И, между прочим, он два часа ждал фрицев в засаде, давая возможность уцелевшим женщинам с детьми и стариками безопасно уйти. А ведь если бы немцы появились раньше, для Романа с его ногой шансов спастись… Потому, оценив мужество и толковые действия коменданта, я определил его место за праздничным столом среди своей «дружины».

– Сегодня 31 декабря, канун Нового года. Это хороший, светлый праздник. Вот только все мы помним, что принёс этот год, каким он был страшным. Все мы не раз ходили под смертью и каждый отдал этой войне свою жертву.

Чуть посветлевшие лица моих бородачей (не слежу я за внешним видом подчинённых!) сосредоточились. Тяжело думать о празднике, когда даже в поздравительную, праздничную речь командира вплетены слова скорби.

– Но сегодня мы не должны думать о бедах! Ведь сегодня Новый год, ребята…

Улыбка получается вымученной и неестественной. В потухших глазах боевых товарищей я читаю лишь одно желание: выпить и забыться.

– И по старой традиции в Новый год люди делают друг другу подарки. Я чту традиции, а потому подготовился. У меня сегодня есть для вас подарок, который вы вряд ли когда-то получали. И это не печёный медведь!

Наконец-то моя ирония достигает цели, зажигая первые улыбки. Люди, подняв стопки, смотрят уже с интересом. Откашлявшись, громко и чётко начинаю вещать:

– Итак, товарищи, мой подарок. 5 декабря 1941 года немецкие войска были остановлены под Москвой.

Эффектная пауза. Мужчины начинают переглядываться и ещё неуверенно улыбаться.

– Поправка: немецкие войска были остановлены раньше. А 5 декабря советские войска начали наступление.

В повисшей, звенящей тишине продолжаю, вначале тихо:

– И это наступление всё ещё продолжается. Сегодня. Сейчас. В эту минуту. Наша армия наступает! Мы!! Гоним!!! Немца!!!!

Мои слова имеют эффект разорвавшейся бомбы. Мужики ошеломлённо застыли с выпученными глазами.

– Фрицев отбросили от Москвы на сто – двести пятьдесят километров!!! Фрицы потеряли более пятисот тысяч человек!! Более тысячи танков!!! Примерно тысячу самолётов!!! Ребята! Братья!! Немца под Москвой разбили!!! Победа! Будет!! За нами!! Ура!!! За Победу!!!

– Урр-рраа-а-а!!!

Отчаянный рёв мужиков сотрясает землянку. Подавая пример, опрокидываю первую стопку, но продолжаю стоять. Эх, мужики… Не удержался никто. Потому что удержаться сейчас невозможно: я сам, вцепившись зубами в рукавицу, пытался сдержать слёзы, когда Виктор мне всё рассказал. Ещё два дня назад мы не имели общения с внешним миром, а я, узнав о начавшемся наступлении, решил не спешить с новостью.

Мои воины обнимаются, пряча глаза. Но содрогающиеся плечи большинства из них выдают мужиков с потрохами. Другие открыто смотрят вперёд, пытаясь улыбаться. Но и по их щекам бегут ручейки слёз.

Сколько же было выстрадано, сколько мы заплатили, чтобы сегодня узнать, что борьба наша не безнадёжна, что она имеет конечную, достижимую цель. Именно сегодня, сейчас, все мы (ну я-то позавчера) поверили в Победу! И пускай цена её безмерно высока. Пускай вряд ли все мы (а может быть, и никто) её увидим. Но теперь мы в неё верим. Верим, что наши дети будут жить на свободной земле свободными людьми. И заплатим за это любую цену.

– Товарищи, – негромко позвал я. – У меня второй тост. И он за вас. За вас, моих братьев по оружию! Ведь в нашей общей победе под Москвой есть и ваша заслуга. Наша заслуга.

До фронта не доехал батальон пехоты и полнокровная рота тяжёлых и средних танков, самых сильных машин рейха! Чтобы остановить их, потребовался бы полнокровный полк с артиллерией, а не три десятка заросших партизан!

Вновь на лицах моих воинов загораются улыбки. Ироничные улыбки, скрывающие великое облегчение: после новости о разгроме немцев каждый из нас ощутил, как с плеч свалилась огромная глыба.

– Так что я пью за вас, братья. За ваши твёрдые руки и острые глаза!

– Ура командиру, ура!!!

Выпили, обнялись. Продолжаю стоять.

– Ребята, третий тост. Сами знаете, за кого пьём… Помянем.

Третья стопка самогона (кстати, мягкий) опрокидывается в горло. Молча постояв с минуту, я наконец-то сажусь. Моему примеру следуют все собравшиеся.

– Представляете, как завтра мужики будут радоваться новости?

Подумав о реакции ещё ничего не знающих товарищей, мои бойцы вновь счастливо заулыбались. Думаю, тон непринуждённой обстановки я всё-таки сумел задать. Так, а теперь можно уже и самому попробовать, что из себя представляет медвежатинка… Хм, ничего так, чуть сладковатая…

Красиво поют, душевно. И, как принято в мужских компаниях, о бабах! Эх, женщины, женщины…

Предавшись фривольным мыслям, одновременно фиксирую каким-то пятым чувством, что чересчур расслабился и пытаюсь мычать что-то своё в такт поющим белорусам. А ну как мужики заметят да решат командиру потрафить? Исполнят что-нибудь популярное из русского народного, а я что? За столом строевые песни, разученные ещё в «Бранденбурге», не поются, репертуар дроздовцев здесь вообще стоит забыть.

Так. Надо как-то перевести тему.

Словно услышав мои мысли, Прохор, дюжий мужик из второго отделения, залихватски опрокинул в себя стопку и, занюхав рукавом, вперился в меня тяжёлым взглядом.

У Прохора ещё при летних бомбёжках погибли мать и жена, а ребёнок получил серьёзное ранение, еле выходили. После чего и так непростой характером мужик окончательно замкнулся в себе. Воюет отчаянно, товарищи его уважают, но близкого общения с ним стараются избегать: слишком много в человеке ненависти и горя. Да и сам Прохор не сильно спешит раскрывать перед кем-то душу.

Но сейчас, видимо, перебрав (пора бы уже и заканчивать праздник), наш нелюдим решился высказать наболевшее:

– Командир, скажи мне, как свой, родной. Ну почему? Почему немцы дошли до Москвы? Почему летом им хватило недели, чтобы занять Минск? Почему армия посыпалась с одного удара? А где же «малой кровью, могучим ударом»? Почему не подготовились, не встретили? Ведь даже у нас знали, что немец армию на границу собирает! Неужели генералы ни хрена ничего не понимают?! А?! Почему товарищ Ст…

Даже пьяный, он оборвал свою речь, так и не выговорив имя вождя. Напряжённая, звенящая тишина и без этого повисла в землянке.

Медленно и негромко, припечатывая каждое слово, отвечаю:

– Ты никогда больше не задавай этот вопрос представителям органов государственной безопасности, тебя неправильно поймут. Понял?

Быстро трезвеющий Прохор энергично замахал головой.

– Но я тебе отвечу. Тем более ты по пьяни озвучил мысли каждого из здесь присутствующих.

Во-первых, все всё видели и знали, «проглядеть» разворачивание на границе огромной немецкой армии было в принципе невозможно. Вы в своей деревне и то знали.

Во-вторых, и генералы, и в высшее руководство страны понимали, чем это грозит. Но сосредоточение армии союзника на границе может иметь ещё одну причину, помимо планируемого нападения. Союзник ожидает агрессии с твоей стороны.

В распоряжении нашего руководства имеются и разведывательная авиация, и агентурная разведка. После вылетов на территорию союзника последовали доклады о строительстве на границе долговременных оборонительных сооружений и наращивании немцами противовоздушной обороны.

Затем пришли доклады разведчиков. Они сообщили следующее: в Германии нет никакой информации о готовящемся нападении. Люди не знают о готовящейся войне с СССР. Солдаты, переброшенные к границе, не знают, что готовится вторжение. Основные версии их переброски две: ожидается нападение со стороны СССР или же большевики откроют границы для переброски немецких войск в Индию. Большинство склонялось к первому варианту.

А теперь поставьте себя на место высшего руководства, после получения всей уточняющей информации. И учтите, что в раскладе есть ещё и третий игрок – британцы. Те самые британцы, кто на протяжении всей истории сталкивали своих противников лбами, а после пожинали плоды чужих побед. Самый яркий пример: войны с Наполеоном, когда победила Россия, а фактически усилилась Англия.

Так вот, до 22 июня англичане находились в состоянии войны с Германией, но и к СССР не были дружественны. Более того, во время нашей войны с финнами англичане и французы готовили экспедиционный корпус на помощь Маннергейму. Вот только долго готовились, не успели.

Гитлер планировал морское вторжение на Британские острова, а потом вдруг неожиданно большая часть его армии оказалась на границе с СССР.

И что вы подумаете? Что на страну собираются сознательно напасть или что враг твоего союзника сумел убедить его в планируемой агрессии с твоей стороны? Тем самым отведя угрозу от себя – всё в духе британской дипломатии.

Есть ещё одна важная деталь: если на тебя готовится нападение, то порой гораздо эффективнее будет нанести упреждающий удар, пока противник не закончил сосредоточение войск. Вы решитесь напасть? И тем самым предадите союзника, первым начав агрессию. А как на это среагируют англичане? Ведь, возможно, они убедили Гитлера в угрозе с вашей стороны. Вы нападёте, а они заключат с ним перемирие, а возможно, окажут и военную помощь.

С другой стороны, чтобы напасть, нужно подготовиться. Развернуть дивизии, выведя их из мест дислокации, довести численность войск до штатов военного времени, подтянуть к границе дополнительные силы. Но пока вы будете разворачиваться, немцы могут успеть нанести упреждающий удар.

Вы можете просто привести армию в состояние боевой готовности. Но ведь все мероприятия в этом случае будут примерно те же самые: увеличение численности, масштабные перемещения сил, занятие предполья. И всё это опять-таки может спровоцировать союзника, ожидающего удар!

Так что делать, какой выход? Начать войну, будучи к ней не готовыми, понимая, что потенциальный враг очень силён? Или же попытаться убедить союзника в чистоте своих намерений, пока ещё не поздно?

Наши руководители выбрали второй вариант, в то время как Гитлер и его разведка сознательно предпринимали все усилия, чтобы поддержать их в этом выборе. Гитлер знал, что будет атаковать, но, естественно, ему было выгодней, чтобы советская армия встретила войну неготовой.

Теперь я задам ещё один вопрос: какая армия сильнее? Та, что воюет на протяжении двух лет, сокрушая самых сильных соперников? Или армия, в которой боевой опыт имеет от силы пятая часть бойцов и командиров?

И заметьте, боевой опыт – это не только способность каждого бойца убивать и его моральная закалка. Нет, боевой опыт – это способность командиров правильно оценить ситуацию и выбрать один из наиболее успешных вариантов действия. Командиров всех уровней – от сержанта до генерала.

Это слаженность и взаимодействие различных родов войск на поле боя: пехоты, танков, артиллерии, авиации. Это отработанная во многих успешных сражениях тактика боя.

Сравните: Польша, Франция и Британия, Югославия – это я только о серьёзных соперниках, не беря в расчёт Данию, Норвегию, Бельгию, Нидерланды и Грецию. Вот где немцы получили боевой опыт. А наша армия? Хасан и Халхин-Гол, там сражались с Японией. Не слабый противник, но куда им до французов, с их тяжёлой техникой и мощной артиллерией! Тем более, большая часть армии, сражавшейся с Японией, на Дальнем Востоке и осталась.

И Финляндия. Ничего не говорю, финны использовали нестандартную технику, выжимали максимум из своих возможностей. Маннергейм построил мощную оборонительную линию, штурмовать которую зимой было на порядок сложнее. И всё-таки возможности финнов несопоставимы с объединённой мощью французов и англичан.

– А Испания?

Вопрос задал светловолосый губастый юнец, Пашка.

– А что Испания?

– В Испании сражались и наши воины, и нацисты.

– Ну, ты вспомнил. Нет, в Испании с обеих сторон сражались испанцы, добровольцы и военные специалисты только помогали. Конечно, это тоже боевой опыт. Но, во-первых, это было до того, что я уже перечислил. Во-вторых, немцы в Испании были слабее, гораздо слабее. Наши «ишачки» в 37-м уверенно владели небом и как хотели били в воздухе что немецкие «Арадо», что итальянские «Фиаты». Потом, правда, появился «мессершмит», основной немецкий истребитель, но тогда это был ещё только опытный, не серийный образец, не особенно и превосходящий И-16.

А бронетехника – так наши Т-26 вообще не знали поражений в бою с немецкими «единичками» и итальянскими танкетками. В боях за Пингаррон техника врага горела только так!

– А откуда вы знаете?

Ох, что-то я уже лишнего наговорил. И Пашка, засранец, больно любопытничает. Достаточно на сегодня откровений. И пить пора завязывать.

– Знаю. Просто знаю…

Голова крепко гудит, и ноги подкашиваются. Ох, как хорошо ощутить под телом кровать! Ммм…

Моё внимание привлекает шорох, послышавшийся от прохода: кто-то вошёл в землянку.

– Кто там?

Никаких гостей я не жду, но, может, что-то случилось? Но тогда бы тревогу били по всему лагерю.

Ласковый девичий голос ответил:

– Это я…

…После двойного ранения я три дня метался в бреду. За ранеными ухаживали женщины, среди которых была и Аня. А после того, как кризис миновал, девушка полностью взяла на себя уход за моим выздоровлением.

Не скажу, что мне было неприятно или что я пытался избежать внимания девушки. Нет, вынужденное бездействие обернуло мои мысли к сугубо гражданским темам. К примеру, я вспомнил, что не имел близости с женщиной на протяжении вот уже полутора лет. Что начал забывать лицо жены, хотя иногда отдельные её черты видел в Анином лице. Например, у них довольно похожие глаза – живые, карие.

Когда девушка садилась на моё ложе и вынужденно касалась бедром моих ног, я ощущал жар, исходящий от её тела, вызывающий ответный жар в моём. И соответствующие реакции организма, которые девушка старательно «не замечала».

Я думал, что незажившее ранение на лице и оторванное ухо могут оттолкнуть Аню, но нет: она смотрела на меня без всякой брезгливости, даже наоборот. В её взгляде неизменно читался женский интерес. Девушка шла и на прямые провокации: то, наклонившись, оттопырит крепенький круглый зад, то потянется, как молодая кошечка, демонстрируя очень даже объёмную для юной девушки грудь.

До поры до времени у меня получалось сдерживать порывы плоти. Мысли о жене и чувство вины смешивались со страхом разочаровать девушку: всё-таки ранение сказалось на здоровье, так что я не был в себе уверен. Кроме того, Аню отчаянно ревновал Лёнька, хотя его знаки внимания она не замечала в упор. А Леонид как-никак мой боевой товарищ.

Но в последнее время я стал ловить себя на мысли, что вряд ли выживу на этой войне. Сколько я был ранен за последние полгода? Два раза, и оба могли стать смертельными, стоило лишь ранам воспалиться. И если выживу, что дальше? Стану «красным» командиром, если Советы победят? И как тогда я смогу уехать во Францию или Испанию?

Или победят немцы, и тут уж пощады не жди! Так какой смысл отказывать себе в близости с девушкой, которая так активно хочет стать моей?

А Лёнька? Да что Лёнька, с женщинами каждый сам за себя, тем более Аня сделала выбор.

И вот она сама ко мне пришла.

Мои руки касаются обнажённого тела девушки, лаская нежную бархатистую кожу. Привлекаю к себе её податливое стройное тело; от упругой женской плоти исходит животный жар, пробуждающий во мне ответный огонь.

В жарких поцелуях наши губы сливаются воедино. Её уста на вкус подобны сладкому, парному молоку; запах молока исходит и от её тела. Я не столько целую её, сколько кусаю, но девушка ничем не показывает, что я причиняю ей боль. Ни во время поцелуев, ни после – лишь сильное напряжение её тела отозвалось намою плоть.

И вот он, момент, когда мужчина и женщина становятся единым целым. Я до боли сжимаю молодую женщину в своих объятиях, стараясь ещё сильнее слиться с ней, вобрать её в себя… Несколько сладких мгновений единения завершаются взрывом истомы, пронзающим наши тела и опустошающим сознание…

Как же прекрасна близость мужчины и женщины, как же прекрасно таинство продолжения рода, на которое благословил нас Творец!

Вот только благословлял Он супругов, сливших воедино души во время таинства Венчания…

Какое-то тревожащее чувство приходит извне. Опустошение после близости сменяется чем-то горьким и стыдным.

… Средневековые штандарты с изображениями Святых, большая икона Богородицы, так строго и сострадательно взирающая на нас словно откуда-то свысока, Спаситель, распятый за наши грехи на Кресте. Убранства Кафедрального Собора Александра Невского в Париже я никогда не забуду – как не забуду и день нашего с Дунишей венчания.

Её лицо… Каким же оно было прекрасным и светлым, с какой любовью и нежностью она смотрела на меня огромными, восторженными глазами. Два окошка, отражающих целый мир; я никогда их более такими не видел…

«Брак честен и ложе непорочно, ибо Христос благословил их в Кане на браке, вкушая пищу плотию и претворив воду в вино…» Христос, распятый за наши грехи… Христос, наш Бог и Господь, и сегодня распинаемый нашими грехами. Моими грехами.

Я предал Дунишу, я предал наш брак, нашу любовь!!! Я совершил грех, изменив ей, разрушив наш союз, навеки соединявший души!

Нет! Что я наделал!

Её лицо будто наяву предстало передо мной. Я вижу каждую чёрточку, такую родную и любимую…

А ещё я вижу ручейки слёз, бегущих из-под закрытых век, вижу, как судорожно вздрагивают от рыданий её хрупкие плечи.

Дуниша сжимает в объятиях ребёнка, повёрнутого ко мне спиной. Моего ребёнка, которого я никогда не видел.

Супруга поднимает на меня глаза. Сколько же в них тоски и невысказанной боли…

– Зачем?! Зачем ты это сделал?! Я же ждала тебя, я же молилась за тебя и дождалась бы! Ты был моим единственным, ты был моим миром, моей любовью! Я всегда знала, что ты выживешь и вернёшься, я молилась за тебя… Зачем ты всё разрушил?!

Сердце сжимается от боли и сострадания. Как же так, как же я оступился… Почему?

– Дуниша, прости меня, прости любимая!

Девушка лишь отворачивается; её плечи вздрагивают от рыданий ещё сильнее.

– Пожалуйста, покажи мне ребёнка.

Жена молча пытается повернуть ко мне кроху, так крепко вцепившуюся в её волосы. Кто же ты, мальчик или девочка? Ну же, дайте мне увидеть лицо…

Ребёнок поворачивается ко мне, но я вижу лишь белый свет.

А потом просыпаюсь. Какое же облегчение я сегодня испытал, поняв, что всё это было лишь сном и между мной и Аней ничего ещё не было.

– Аня, уходи.

– Никита Александрович, почему?!

Голос девушки надломился от обиды – я действительно причиняю ей сейчас боль. Но это боль уязвлённой женской гордости, а не разбитого сердца.

– Аня, пойми. Ты очень красивая девушка, и я хотел бы быть с тобой… как мужчина. Но это не означает, что я люблю тебя. И я скажу больше: я никогда тебя не полюблю. Лучше обернись и посмотри вокруг себя: есть люди, которые испытывают к тебе нечто большее, чем желание овладеть телом.

– Но почему?

– Потому что нельзя наполнить и так уже полный сосуд…

14 сентября 1944 года

– Ну, зализали вы раны, а дальше-то что?

– Товарищ капитан, да в горле уже пересохло рассказывать! И в животе бурчит. Может, покормите?

Контрразведчик удивлённо на меня уставился:

– Наглость – второе счастье, да, Мещеряков?

– Товарищ капитан, я в последние дни не особо-то наедался. И кашу на фильтре приносят жидкую и пустую, даже масла постного жалеют. А вкус чая я вообще забыл.

– Ты не наглей! Может, тебе ещё ресторанное меню и официантку с четвёртого размера бюстом?!

– Ресторан не ресторан, а «второй фронт» попробовать было бы интересно. Неоценимая помощь союзников – сколько про неё слышал, а ни разу не ел.

– Да ты что?! А жопа-то у тебя не треснет?

– Никак нет, товарищ капитан!

Особист усмехнулся:

– Ну, в качестве исключения… Васильев, распорядись, пусть на двоих организуют.

– Товарищ капитан, вы же…

– Сержант! Исполняй приказ. Молча.

Дюжий парень с ППШ в руках нехотя вышел из блиндажа.

– Переживает, что оставляет вас наедине с элитным немецким диверсантом?

Моя попытка пошутить разбилась о ледяной взгляд контрразведчика.

– Мещеряков, можешь острить, но ты давно уже подтвердил все мои слова. Смотри сам: у тебя документы сержанта НКВД. Вот Васильев – тоже сержант «СМЕРШ», по сути, изменилось только название. Ты думаешь, что ему хватит знания и навыков развернуть партизанский отряд, который на протяжении всей своей боевой активности будет действовать как классическое диверсионное подразделение? С разбивкой на отделения и двойки, как это делалось в «Бранденбурге»?

Нет, ты, конечно, можешь апеллировать: обычные документы сотрудников НКВД выдавались и бойцам «ОСНАЗа». Вот только в них не было скрепок из нержавейки, повально используемых немцами при подделке документов в начале войны! И ещё: всех бойцов «ОСНАЗа» Западного военного округа я знал в лицо. Всех! Сам служил там же.

Потому я не боюсь оставаться наедине с тобой: только дёрнись – сразу получишь пару незапланированных отверстий в теле. Не самая приятная перспектива, правда?

– Товарищ капитан, вот вы всё долбите: «Бранденбург», диверсант – а с чего бы немецкому диверсанту сражаться против немцев?

– А это и есть вопрос, на который я себе пока не дал точного ответа. Ага, вот и сержант. Ну что, перекусим?

Бутерброды из свежего пшеничного хлеба, густо намазанные маслом и американским колбасным фаршем, оказались чудо как хороши. Не разочаровал и крепкий сладкий чай.

– В журнале боевых действий указано, что в январе 42-го вы впервые столкнулись с командой Дирлевангера. Как и при каких обстоятельствах это случилось?