Это был во всех отношениях несчастливый рейс. В Норвегии, в Тромсе, взяли, правда, полный бункер угля, однако возле Шетландских островов снова угодили в шторм, и угля до Ньюпорта не хватило. Пришлось вернуться в Шотландию, в Ардроссани, за новым бункером. Загрузились быстро и собирались уже с вечерним приливом выйти в море. Лоцман и капитан находились на мостике, Рийзик — у штурвала. В машинном отделении была вахта второго механика. Триммер Кээрд отмечал команды. Был вечер, моросил дождь. «Капелла» осела на винт, половина кормового груза осталась цела. Буксирный трос натянулся, «Капелла» шла малым ходом и осторожно миновала греческое судно, которое стояло под погрузкой железного лома. Тянак с двумя матросами находился на носу, третий штурман — на корме.

Рулевой взял влево, и лоцман дал пол-назад. Однако механик внизу перепутал, дал пол-вперед. Движение судна не замедлилось, лоцман на мостике нервно толкнул телеграф на самый последний зубец: полный назад. Механик повторил ход правильно, но в действительности лишь усугубил прежнюю ошибку. Он тут же заметил свою ошибку и перевел двигатель на полный назад. Ах ты, тварь, выругался он чуть слышно. Кээрд записывал ходы правильно, вроде бы триммер ничего не заметил. Может, пронесет, успокаивал себя механик, и дал заднему ходу полные обороты. На палубе уже поняли, что столкновение неизбежно. Боцман побежал на нос и держал наготове пробковый кранец, с берега махали руками: назад, назад! Задний ход винта, возможно, и смог бы удержать пустое судно, однако сейчас инерция была слишком большой, судно медленно набегало носом на цементный причал. Легкий толчок, и раздался треск, всех разом бросило вперед. Судно остановилось, и медленно стало снова отходить от причала. Лоцман выругался и застопорил машину. Вначале показалось, что ничего страшного, лишь кранец разлетелся надвое. Но когда Тянак спустился вниз, то увидел, что ящик был уже наполовину залит водой. Штевень ниже уровня воды смят, толстые железные платы в рваных трещинах.

Штевень был отделен водонепроницаемыми переборками. Беды большой не случилось, но повозиться придется. Представители страховой компании, расследование, протоколы. Бумаги механика были в порядке, и сам он был трезвый. Кээрд записал на доске все команды правильно, и находившиеся на берегу люди подтвердили, что задний ход у судна действительно был. Посчитали происшедшее несчастным случаем, страховая компания выплатила расходы. Тут же в Ардроссани водолаз наложил временный брезентовый пластырь, изнутри корпус зацементировали, и было дано разрешение выйти в море, однако в Ньюпорте, после разгрузки, судно поставили в док.

Хотя страховая компания и выплатила аварийные, этот легкий толчок стоил два с половиной миллиона. Деньги пошли фирме «Sheriff Dry Docks», платить же команде за время стоянки в доке Юрису пришлось из своего кармана. Еще больше значили те четыреста пятьдесят фунтов, которые Юрис не получил за эти полмесяца, что стояли в доке. По договору русские выплачивали только за время, когда судно находилось в плавании — под загрузкой, разгрузкой или набирало уголь. Минимум проходимых за сутки миль был вычтен.

Собственно, все расходы должен был оплатить первый механик. По закону при маневре судна капитан должен находиться на мостике, а первый механик — в машинном отделении. Но на этот раз чиф был болен и лечился самым испытанным моряцким средством, а вместо него «плыли» его бумаги.

У располневшего добродушного чифа были свои заботы, о которых никто не знал. Первая жена умерла, со второй развелся. Он не принадлежал к тем, кто изливает свою душу за столом в кабаке. Друзья же не болтали. У себя в каюте он держал бутылки с зельем, в котором потихоньку топил все печали, и не приходилось опасаться, чтобы зелье это сохранилось до берега.

Хотя он позволял вместо себя «плыть бумагам» и доверялся в работе второму механику, машину он знал хорошо и за долгую службу не совершил ни одного промаха. Бывало, что целую неделю не показывался в машинном отделении, но стоило случиться какой-либо неисправности, как он, будто предчувствуя это, сразу указывал на нее. То, что произошло, вывело его из равновесия. Его чувствительная совесть подсказывала, что он должен выплатить капитану издержки. Чиф совсем уж безденежным человеком не был. Тихий, устойчивый хмель, под которым он себя держал, стоил, конечно, немалых расходов, но ни на что другое он не тратился, а деньги получал солидные. Он потому и устроился на «Капеллу», что Юрис не терпел пьяниц, тут он не мог спиться, и денег оставалось больше. Года два он думал еще поплавать, потом собирался купить в Хаапсалу дом. А пока? Известно ведь, как Юрис сколотил свое состояние. Но в этих делах чиф хотел, чтобы его совесть была чиста. Он начал чаще спускаться вниз, в машинное отделение, осматривал котлы. Однако уже отвык напрягаться, дряблое тело исходило потом. Чиф простудился, принял свое привычное, от всех болезней, лекарство, вдобавок еще и натерся им, но ничего не помогало. Капитану пришлось отвезти его в Кардифф в больницу. Через пять дней пришла телеграмма — первый механик «Капеллы» умер.

Завещание, которое он оставил, было своеобразным. Выполнить его он доверил Юрису. Деньги, 540 фунтов, находились в банке «Мидланд», из них 250 фунтов принадлежат капитану в покрытие расходов по аварии, 100 фунтов он завещает одному из обществ по борьбе с венерическими болезнями, а на оставшуюся сумму просит организовать похороны. Труп сжечь в Кардиффском крематории и прах развеять в Северном море, по которому при жизни он больше всего плавал. Команде «Капеллы» устроить по усмотрению капитана поминки и в газете «Ваба Рахвас» дать извещение о смерти. Родственников и близких, если они у него и были, он не упомянул.

Юрис взял причитавшиеся ему деньги. Послал родителям погибших штурмана и кочегара годовую зарплату и затребовал из Эстонии новых людей — время стоянки позволяло. Конечно, будь чиф в машинном отделении, аварии бы не случилось. Однако Юрису было все же чуточку неловко. Он-то считал чифа жмотом, а гляди-ка, честный мужик оказался.

Пневматические молоты грохотали на носу «Капеллы», кран поднял кривой, весом в тонну, штевень в небо и опустил его в мастерской в кузнечный горн. Каждое утро насосы выкачивали из дока просочившуюся воду. Теперь у экипажа было тоже много работы. Необходимо было покрасить судно снизу до ватерлинии. В машинном отделении из обоих котлов спустили воду, и кочегары усиленно счищали накипь. Второй механик после случившегося старался проявлять особое усердие — боялся за место.

Юрис предоставил экипажу отдых по случаю похорон.

В одну из июльских пятниц 1929 года в крематории Каридиффа сожгли труп первого механика с эстонского грузового судна. В Ньюпорте в это время стоял под погрузкой угля для доставки в Португалию маленький тысячетонный эстонский пароход «Ида». С него на похороны приехали капитан с супругой и первый помощник. С «Капеллы» поехали все, кроме третьего штурмана.

Капитан раздал железнодорожные билеты — все во второй класс. Через три четверти часа были в Кардиффе. В больничном приделе открыли гроб. Чиф настолько похудел, что его трудно было узнать. Вытянувшийся нос усопшего, словно коричневый оселок, торчал между глазницами.

Три венка — от эстонского консульства в Кардиффе, от супруги капитана «Иды» и самый большой — от капитана «Капеллы».

— Нам, от кочегаров, тоже надо было бы венок положить, — шепнул Кээрду на ухо Общественный Деятель.

— Ненормальный! Пойди принеси, где ты его возьмешь, — в ответ сердито прошептал Кээрд, потому что молодая упитанная супруга капитана «Иды» плакала, мужики сгрудились полукругом, а финский морской миссионер — прямой как жердь, с резким голосом — начал панихиду.

— Теперь споем вместе «Пусть я уйду».

Первый штурман Тянак держал в руках молитвенник, он сказал поминальное слово и запел. Вначале они пели вдвоем с супругой капитана «Иды», потом им подтянул своим красивым тенором Общественный Деятель, к ним присоединились нестройные голоса остальных.

Затем миссионер произнес проповедь на финском языке, который все немного знали.

— И господь Иисус Христос явился и пошел по воде. И Божья сила была в нем, и он не боялся смерти.

...Эстонский грузовой пароход «Капеллу» постигли одна за другой несколько тяжелых утрат. В шторм в Северном море он потерял двух человек — второго штурмана и радиста Херберта Петерсона и кочегара Рудольфа Вяйна — и часть груза. А теперь господь призвал к себе под свое милосердие и первого механика Пээтера Миккау. Человеческая плоть воистину цветочек, и его земная жизнь...

Во имя господа Иисуса Христа... поэтому я хороню тебя... и не в морской штормовой пучине, как двух твоих товарищей, а в земле...

Из земли мы все вышли и землей должны все опять стать.

Лица стоявших людей темнели и головы склонялись. Капитан сделал пару снимков, крышку привернули шурупами, и гроб поставили в большой черный закрытый катафалк. Присутствующие на похоронах расселись по машинам — все было заказано, — и процессия медленно направилась за город, крематорий находился в двадцати милях от Кардиффа.

Кочегары ехали в последней, седьмой машине — кроме Мынту, который как бы отделился и ехал в компании боцмана и помощника механика.

Эрик сидел возле Кээрда, тот был теперь переведен из триммеров в кочегары, и они несли одну вахту. Вихалемм и новый, выписанный из Эстонии триммер Анупыльд сидели напротив. Общественный Деятель расположился возле шофера.

— Университет, — сказал Вихалемм, указывая на просторную площадь и красивые здания. Он уже бывал в Кардиффе. Но и Кээрд тоже бывал.

— Чокнутый! Университет. В Англии нет университетов, в Англии колледжи. Биржа!

— Сам ты биржа!

Новый триммер робко улыбнулся. Он еще нигде не бывал. И вообще казался чудаковатым. Длиннорукий, большеголовый, с узкими карими, в прищур, глазами. Он так интересовался судовым двигателем, что за короткое время узнал про вентили больше, чем Эрик. Умел пользоваться сверлильным и токарным станками, за эти несколько дней стал прямо правой рукой помощника механика. С собой у него был маленький, на бутылках, детекторный приемник. Когда натягивали на уши «узду», было слышно вполне прилично. Анупыльд, казалось, испытывал неловкость за свой несовершенный аппарат. Если будут деньги и найдется время, тогда он смастерит новый, на лампах, и громкоговорящий. Такого, как в радиорубке, конечно, не сделаешь, но и с меньшим можно будет слушать — на море хороший прием.

Эрику не хватало Рутса. Когда второй механик распорядился упаковать вещи Рутса, чтобы отправить их в Эстонию его родителям, то эта работа, само собой, легла на него. Да и сколько там было добра — один костюм более или менее новый, синий летний плащ, тот самый, из-за которого пострадал Кээрд, тарелка, кружка, пара трубок и внизу, в машинном отделении, котельные башмаки — их и посылать не стоило. В ящике среди французских журналов нашлись два любовных письма и фотография девушки. На одном конверте был обратный адрес. Письма Эрик отправил из Англии, остальные вещи отнес к первому штурману. Старый Тянак журналы в список не включил — из-за порнографического содержания таможня их не пропустила бы.

— Хотите себе? — спросил штурман.

Так Эрику и достались в наследство от Рутса эти четыре «La Parisien». Между страниц была табачная труха. Некоторые фигуры Рутс разрисовал химическим карандашом и сделал к ним эстонские примечания.

Иногда после вахты, лежа на койке или гуляя по городу, Рутс кое-что рассказывал о себе. Сааремаасец из Карала. Четверть крестьянского надела, брат был старше и женился. Чего там делить эту четверть. Хоть бы море было стоящее. А то процеживай его всю осень сетями, добудешь пару тресчонок, несколько камбальих хвостов да полбочки сига, как тут станешь бабу с ребенком кормить да одевать. Ходил в Таллин на строительные заработки. Ничего, бывало, зарабатывал вполне прилично, но по осени возвращался домой — ярмарка, ряженье, рождество, случалось, пускался в загул. Бревна для дома все же купил, и с девкой было налажено. Думал, наймется на пароход, поработает годик-полтора, потом вернется домой, построит дом под железной крышей и с кафельными печами, такой, в котором можно будет завести какого-нибудь ребятенка на радость своей деревне. Но вот уже пятый год идет, а этих нужных денег все нет, а тут еще с триппером промучился — куда денешься. Девушка ждала и писала часто, потом письма вдруг перестали приходить, и дошел слух, что завела ребенка.

...А теперь на месте Рутса сидел новый человек. Это был другого толка парень. Через пять лет Анупыльд станет механиком, еще через два — чифом. Какая бы там власть ни была — царская, демократическая или коммунистическая...

И все же Эрику не хватало Рутса, как родного брата.

Эстонский плоскогорный ландшафт, наверное, самый холмистый на свете. И Англия гористая, но ее горы гораздо мягче норвежских. По гребням луга и выпасы, коровы и овцы паслись на двухсотметровом куполе. Леса не было. Только кое-где возле домов редкие лиственные деревья.

— Ты понял, что этот финн сказал про Рутса и штурмана? — спросил Вихалемм.

— Некрещеные на борту — одна беда за другой, — сказал Кээрд.

— А ты тоже, черт бы тебя драл, полный примитив. Впереди смерть едет, а он ерунду несет.

В последней машине похоронной процессии едва не дошло до скандала, потому что Кээрд, как ему казалось, вовсе не шутил. Такая мысль пришла ему на ум, когда говорил миссионер, а потом тот вроде бы и впрямь так сказал.

И Кээрд был прав, Эрик оставался некрещеным. С исчезновением парусников ушли и старые обычаи. Новый торгашеский дух был суров и деловит. И если на борту какого-нибудь парусника, пересекающего экватор, и соблюдали обряд крещения, то это было скорее шуткой и забавой.

Похожее на церковь кирпичное строение между лиственными деревьями. Машины остановились, гроб внесли в помещение. И внутри крематорий напоминал церковь, не было только святых образов и алтаря.

Уже ничто не мешало чифу «Капеллы» стать прахом. Гроб с тремя венками медленно исчез за шторками, и по ту сторону стены огонь уже делал свое дело.

На обратном пути Кээрд в седьмой машине пояснял, как на самом деле все происходит — как ведет себя труп в печи крематория. От жары кровь у мертвого начинает снова течь по жилам, и дух на короткое время возвращается. Сознание, правда, не возвращается. Прежде всего покойник откидывает крышку и усаживается в гробу, машет руками и шевелит ртом, будто хочет позвать на помощь. Но сознания-то нет, и поэтому слова не получаются. Когда становится еще жарче, то случается, покойник встает во весь рост и пытается сделать шаг-другой. В печи есть стеклышко, и через него человек, который подбавляет газу, видит все, что внутри происходит. Бывает, что покойник подбирается к этому окошечку, скребет руками стекло и пялит глаза.

— Знаешь, мужик, ты просто свихнулся.

— Свихнулся! Каськ, матрос с «Антония», своими глазами видел, как в Хельсинки в крематории друга его сжигали. У Каська были крепкие нервы, и сторож решил, что пускай посмотрит. Но вот поди же ты, с тех пор нервы у парня сдали. В морском училище у Каська были хорошие виды, а теперь без конца хлещет и в одиночку уже боится идти в кусты нужду справлять.

— Когда ты водил его на кучу, он тебе и нес эту чепуху!

Теперь уже Общественный Деятель пришел на выручку Кээрду:

— Спиритисты тоже рассказывают, что душа у человека не сразу покидает тело, а примерно дня два еще витает в нем. Смерть — это, знаешь ли, дело серьезное. Человек живет и уже не живет. Как Рутс, скажем. Откуда ты знаешь, что он не сидит где-нибудь в этой же машине и не слушает того, что мы говорим. Много всякого еще на свете не объяснено, и всю эту небесную механику, о которой попы говорят, тоже нельзя целиком на смех поднимать. Знаешь, у нас в Мяндвере, в общественной библиотеке, была одна такая книга, какой-то доктор ее написал. Плывет в море судно. Бац — налетает на ледяную гору. Другой пароход идет по своему курсу, капитан в каюте сосет трубку. Вдруг появляется перед ним женщина — вся в белом — и говорит: господин капитан, немедленно берите курс NW en W 3/4 W. Через час прибывают на место крушения. Та же самая женщина в белом улыбается капитану из лодки. Сама ничего не знает, только ненадолго потеряла сознание. Получается, что в то время, как она лежала без памяти, ее астральное тело бродило по морю в поисках помощи.

— А ты не знаешь, что было дальше? Капитан взял это тело в жены, и ты теперь приходишься внуком той белой астральной леди.

Общественный Деятель вздохнул:

— Знаешь, Вихалемм, что я тебе скажу: живет в нашей деревне корбиская Мари. Когда я однажды рассказал ей, что земля круглая и вертится, то она принялась смеяться: «Видали дурака, земля круглая и вертится — ты уже спятил или только начинаешь — хи-хи-хи! Круглая и вертится! Послушай, парень, что у тебя у самого в этой верхней круглой черепушке вертится!» Ну, а скажи теперь, почему сегодня механику не позволили посмотреть, как горит первый? Третий просил, однако — ноу, ноу!

— Если каждому, как, например, тебе, позволять, то...

— Чего там мне или каждому. Третий знает здешний язык, но вот видишь, запретили, из-за нервов. Сжигать мертвых выбирают только мормона, который уже ни перед чем не крестится... А ты что, Каннь, об этом думаешь? Астральное тело — это что, воздух, эфир, у которого внутри душа?

— Ах, откуда мне знать! — устало отмахнулся Эрик. Казалось, эти люди не способны на глубокие переживания, даже смерть товарища полощут в своих балаганных помоях... Смерть — это, знаешь ли, дело серьезное... Еще год назад он не поверил бы, что вообще возможно подобное отношение к жизни. Неужто эти месяцы, что он мотается из одного порта в другой, и на нем оставили свои шрамы? Лина тяжело больна, а у него в каждом порту, где они стоят чуть дольше, возникают новые связи, такие, как с Ритой. И никому он не давал денег уже просто так, шиллинги отдавались за дело. Свинья, свинья, повторял он про себя. Слава богу, что не подцепил пока никакой гадости.

Анупыльд совсем другой человек. Под ним было твердое и прочное днище. Оно могло немного прогнуться, но сломаться — ни за что, сразу, по характеру, видно. Если бы все были такие, тогда у революции и нового порядка имелся бы свой смысл. Если они хотят в мире что-то исправить, то должны начать прежде всего с себя.

— Не знаю, — сказал Анупыльд, когда все уже выговорились, — когда жгут сырое дерево — оно тоже шипит. Или мясо на сковородке, бывает, стягивается, Может, и мертвое тело так же, но то, что мертвые ходят, — в это трудно поверить.

— Ну и не верь, — сказал Кээрд.

Первые дома Кардиффа. Здания, которые Вихалемм по дороге в крематорий назвал университетом, а Кээрд — биржей. Прав был, наверное, Вихалемм, из главного входа выходили молодые люди с папками, и он не преминул сказать об этом Кээрду.

Их повезли в район питейных заведений, и машины остановились перед «Red Lion’ом». Мужики переминались с ноги на ногу и не знали, что предпринять. «Red Lion» был среднего сорта рестораном. Ах, сойдет. Господа, конечно, повернут назад, в центр города, в какой-нибудь «капитанский» ресторан — уж консул-то эти места знает.

— Ну, боцман? — спросил Хагьяс. — Тебе сказали? Будем входить или нет?

— Не стану я тебя поить за свои деньги. Пойди спроси у Мынту.

Но и Мынту ничего не знал.

Но тут из первых трех машин вышли и собрались в кружок господа. Супруга капитана «Иды», оба капитана и командный состав. Мужики смотрели друг на друга. Ого, черт! И тогда находившиеся поблизости услышали, как Юрис сказал:

— Штурмана и кочегара смыло одной волной, я думаю, что и поминки им устроим общие. Ну, ребята!

Он пропустил даму и офицеров вперед, за ними последовали в недоумении мужики, последним шел капитан. Столы и закуска были уже заказаны, но все выглядело слишком официально и непривычно. Сидеть с людьми с полубака за одним столом было не в правилах Юриса — с этим уже свыклись. «Капелла» не какое-то корыто, да и долгая капитанская муштра не прошла бесследно.

Часть команды чувствовала себя польщенной и старалась показать, что она достойна оказанной чести. Пытались принять солидный степенный вид, пили сдержанно. Общественный Деятель решил, что если за господским столом помянут штурмана и чифа, то и он должен будет со своей стороны коротко сказать о Рутсе. Будто молния, сверкнул в его памяти тот момент, когда хоронили Михкеля Тедерсоо — начальника бригады Мяндвереского пожарного общества. Играл оркестр, развевались флаги, бригада пожарников несла гроб, на его крышке среди венков лежало множество сверкающих орденов и медалей покойного. В тот раз ему пришлось выступить с поминальной речью. Понятно, что сказать те же слова о Рутсе нельзя... Рудольф Вяйн! Что значит для нас это имя. Друг, товарищ, с которым делили вместе печали и радости, ушел от нас навсегда. Штормовые волны унесли его в свой бурлящий водоворот... Такой памятник, как «Русалка» в Таллине, они, правда, не смогут возвести Рутсу, но память о нем золотыми буквами вписана в их сердца.

И это было бы все. Коротко, ясно. Надо следить, чтобы не повторять слова «знаешь». Это можно, когда живешь с людьми, у которых отсутствуют всякие высокие интересы. Еще года два, и он уже вообще не сможет выступать в приличном обществе.

Он составил в уме свою речь, но так как с «офицерского» стола никто слова не брал, то, естественно, и ему не годилось вставать.

Большинство мужиков кожей чувствовали, что в воздухе нечисто, и не осмеливались выпускать пары. Поэтому впечатление от этих широко задуманных совместных поминок осталось еще более заурядным, чем от обычных рождественских субботних вечеров на «Капелле». Слушать складную рождественскую речь Марана, углаживающую и патетичную, о единодушии и дружеской совместной работе судовладельцев, капитанов, командного состава и экипажа, было приятно. Но сегодня капитан решил иначе. После развода ему все больше вспоминались его единоутробные братья — Тийм и Оскар. Тийм умер, а Оскар? Четыре года тому назад он встретил его в Гамбурге. Попросился матросом. Но на «Капелле» все было занято, да если и было бы свободное место, он бы все равно его не взял, из опасения, что Оскар много пьет и не станет подчиняться приказам. После он больше ничего не слышал об Оскаре. Однако в Юрисе крепло убеждение, что сам он перед ними обоими в долгу, и так как никого из них рядом не было, то ему хотелось проявить некое братское чувство к экипажу. Правда, он немного стеснялся этой мысли — брат, но понимал, что все эти минувшие рождественские вечера, как бы много ни говорилось на них о братстве, ничего общего с братством не имели.

Ладно, пусть разок выпьют вместе, выпить они все не прочь, и чиф оставил на это деньги, подумал капитан и привел всю компанию в «Red Lion». Но теперь всем было скучно. Вскоре ушли капитан «Иды» с супругой и первый механик. Утром они намереваются отчалить из Ньюпорта, а сегодня есть еще дела. Юрис помог им одеться.

— Ну, с женой ты разделался? — тихо спросил, прощаясь, коллега. — Из-за чего все?

— Да так. Климат переменился.

Когда Юрис вернулся к столу, ему показалось, что и штурманы и механики смотрели на него не без злорадства: будь ты кем хочешь, купи хоть три парохода, а вот жену свою упустил.

И так как было ясно, что из совместного пребывания за столом ничего хорошего не получится, Юрис рассчитался за угощение. Оставшиеся деньги он разменял и поровну разделил между двадцатью двумя членами экипажа, каждый получил по шесть фунтов, семь шиллингов и три пенса. Пусть пропьют — но что-то пошлют женам и детям. Завтра у всех, кроме вахтенного матроса, еще праздник, послезавтра воскресенье, а в понедельник утром чтобы все были на своих местах.

Пускай делают что хотят! В Англии они не смогут попасть на другой пароход, английские профсоюзы ввели строгий контроль, и чужих не нанимают. Во Франции, в Марселе, у него однажды двое сбежали, потом, по слухам, устроились на норвежское судно. Больше никто «Капеллу» не покидал.

Юрис пожелал получить от хозяина ресторана подтверждение, на всякий случай, чтобы не было потом разговоров, что он не исполнил завещания чифа. Пока Юрис разрешал этот вопрос в кабинете хозяина, все его люди разошлись. Лишь старый Тянак сидел в одиночестве за «офицерским столом», за другим никого не было.

Тянаку хотелось сказать господину капитану пару слов. На новом пароходе, который будет куплен, Юрис, конечно, станет сам плавать. Он, Тянак, скопил немного денег, жена крепко старается, содержит пансион и возит еду из деревни. Сам он тоже за сверхурочные часы получал небольшую приплату, и сегодня эти шесть фунтов будто с неба свалились. Сто — сто пятьдесят фунтов, которые у него есть, ничего, конечно, не значат, но, может, господину капитану понадобятся... Особой доли за них, понятно, не получишь... Но это все его богатство, и он мог бы отдать его просто так, без процентов, как гарантию, — или у господина Юриса на тот случай, когда он сам пойдет на новый пароход, для «Капеллы» присмотрен какой-нибудь другой капитан?..

— И охота на старости лет болтаться по морям?

— Пятьдесят восемь мне. Профессия на руках, сыновья женятся, идти в услужение к ним не хочется. На вахте, оно конечно, ногам в тягость, но у капитана работа больше в заветерье, они плавают и в шестьдесят пять и в семьдесят. Я на столько не рассчитываю, мне бы три-четыре года поплавать. Купить бы хуторок или в городе небольшой домишко, капитанское-то жалованье побольше.

— А не лучше ли эти сто пятьдесят фунтов вложить в какое-нибудь хозяйство в деревне, будете сами себе хозяин.

— Какое там хозяйство на сто фунтов, на это нужны миллионы.

— Ну а если арендовать какой-нибудь ресторан, кельнерам платить нечего, они сами будут приплачивать хозяину, из чаевых. Расходы, конечно, неизбежны, но зато и оборот обеспечен. Водку пьют всегда.

— Господин капитан шутит.

— Нисколько. Может, продадим еще и старую «Капеллу» и года через два оба встанем за кабацкую стойку.

— Отнимать у бедных людей кусок хлеба — как-то не по совести.

— Ох уж эта ваша совесть! Сейчас у вас нет корчмы, но разве кто остается без водки? Если не хотите иметь дело с бедным миром, тогда отставим корчму, арендуйте какой-нибудь изысканный бар для истинно богатого люда. Знаете, такие, как во Франции. Разве мало их видели?

Старик беспомощно засмеялся. Капитану стало немного жаль его. Он позволил себе фамильярность и дружески похлопал штурмана по плечу:

— Ничего, мистер Тянак! А теперь гляньте, может, и в Англии можно кое-чему поучиться — желание усопшего надо исполнять, если не хочешь оказаться проклятым. Я съезжу и узнаю, можно ли получить прах, а то придется в другой раз в Кардифф заходить.

Штурман ушел, но капитан медлил. Заказал себе бутылку хорошего вина. За соседними столиками весело смеялись. Этим англичанам из средних слоев была свойственна невинная детская самоуверенность: они верили в свою великую империю, золотое обеспечение фунта было твердым, армада непобедима, а демократия существовала еще со времен Магна Харта. Поэтому не обращали внимания и на временные трудности.

Однако Юрис не был англичанином среднего сословия, его одолевали свои думы. У вина не было настоящего вкуса — он бы мог пойти в корчмари. Совесть — почему у него должна быть совесть? Двадцать миллионов убитых на войне, двенадцать миллионов калеки — и теперь у него, у сына кылуской Юулы, должна быть совесть.

Часть людей с «Капеллы» все же вернулась назад в «Red Lion». Общественный Деятель и камбузный персонал в полном составе, стюард, кок и юнга.

Все они уже крепко поднабрались, уселись за стол и громко потребовали себе еще вина. И лишь тут стюард увидел старого и толкнул других в бок. Кок и юнга стыдливо отвернулись. Общественный Деятель на миг задумался и уставился в рюмку с водкой. Затем поднялся, выпрямился, подошел к столу капитана и поклонился столь вежливо и покорно, насколько это позволяло его ослабевшее тело:

— Господин капитан... Высокочтимый господин капитан Юрис... Не сердитесь... Знаете, такая песня...

— Продолжайте!

— Знаете, это не про вас, господин капитан Юрис, вы, если осмелиться сказать...

— Ну чего бояться. В ресторане я вас штрафовать не стану.

— Господин капитан Юрис... С тех пор как вы свою жену... госпожу эту шуганули, вы настоящий... Куда больше настоящий человек. Женитесь снова... господин капитан Юрис... и опять разводитесь…