Очнулась же от того, что с меня что-то сползает. Рука схватила это нечто, потянула на себя, желая укрыться, только кто-то меня опередил и подтянул колючую, явно шерстяную ткань, укрыв плечи. Вот это-то осознание сквозь сон: кто-то рядом — меня и разбудило.

Открыла глаза, чтобы увидеть, как за окном уже стемнело. В кафане горели свечи. Несколько их стояли на столах, полыхая тонкими, словно танцевавшими в сумраке фитильками, и парочка — за стойкой, освещая хозяина. Я сама лежала на том самом диванчике в углу, под головой — моя же сумка, на плечи накинут видавший виды плед, из тех, которые выдают посетителям на террасе в прохладную погоду.

— Сколько времени я проспала? — осознав, что умудрилась пропустить почти все (прогулка по столице не в счет!) свидание, я резко села. М-да, после такого на второе надеяться точно не стоит.

— Один пирог с вишней, мазурек и пять чашек чая, — Кернир улыбнулся.

— А можно как-то обменять теперь сон на еду по выгодному курсу? — уточнила я, решив: если это полный провал, пусть он будет хоть не на голодный желудок.

— Я тебе штрудель заказал. И мятный взвар.

Кернир был просто невероятно предупредителен. Настолько, что у меня вырвалось:

— Я тебя обожаю!

— Достаточно просто любить, — усмехнулся Беглый.

— И люблю, — прекрасно понимая, куда клонит этот ушлый хитрюга, отозвалась я и добавила: — А теперь твоя очередь, раз уж добился от девушки признания…

И вроде сказала это в шутку, но Беглый ответил серьезно.

— И я тебя тоже люблю, как никого и никогда… И, доведись нам расстаться, обязательно найду, даже сквозь время.

Странное признание. Словно Беглый, не осознавая, лишь одним нутром, но чуял: мы встретились лишь на краткий миг нашей судьбы. Вот только, в отличие от мага, я знала: второго шанса быть вместе уже не будет. Значит, нужно радоваться тому, что есть здесь и сейчас. И не питать иллюзий на будущее. Ибо нет ничего хуже несбыточных надежд. Они, разбиваясь, ранят сердце так глубоко, что не всякому дано исцелиться. Потому и произнесла:

— Мы все когда-то исчезаем из жизней друг друга, хотя бы потому, что не вечны… — выдохнула и вдруг, неожиданно даже для себя, произнесла: — Но я обещаю, что не предам тебя и не уйду, не попрощавшись.

Вот только я не сказала, каким будет это самое прощание: письмо, последний взгляд на спящего мужчину, когда проберусь к нему в спальню, или тихий шепот вслед удалявшейся карете, которая унесет в себе того, кого я люблю… А он ничего не узнает. Но попрощаюсь — точно. Это та малость, которую я, воровка из гильдии, могла себе позволить.

Лишь когда слова сорвались с губ, поняла, что сказала. Выдохнула, на миг прикрыв глаза. Как же сложно все же рядом с этим мужчиной… Не быть собой! Рядом с Керниром я постоянно забывалась. Мне не хотелось лгать, притворяться. А просто… Быть. Жить. Дышать. Касаться. Чтобы встречались наши взгляды, губы, души… но у жизни на нас были иные планы. И от этого было горько.

Чтобы как-то убрать эту горечь, я принялась за штрудель. И впервые мое лучшее девичье утешение — сладости — оказались бессильны! Но я была настолько упорна, пытаясь себе доказать, что все не так плохо, что я просто не распробовала, что расправилась с выпечкой так скоро, что Кернир поинтересовался:

— Еще?

— Нет, все… — признала я поражение. — Не будем торопить приход ожирения.

— Можешь говорить все, что хочешь, но пару пирожков с черникой я все же захвачу, — возразил на это Беглый и таки взял. Сначала их у хозяина, потом меня — за руку, и мы вышли в пряный, пьяный от свободы, поющий соловьиными трелями весенний вечер.

По столице за то время, что я спала, успели разлиться густые вечерние сумерки. Улицы опустели, торговцы свернули лотки, запах свежего хлеба сменился ароматом жасмина, который цвел где-то за заборами. Вдалеке лаяли собаки, перекликались сторожа, фонарщик зажигал огни вдоль проспекта. Над крышами поднимался тонкий месяц, еще молодой, бледный, похожий на царапину, оставленную капризной вечерней зарей на небе.

А мы шли по мостовым. Не торопясь, словно оба знали, что это все может больше никогда не повториться. Говорили ни о чем и молчали о многом. Вместе.

Плеск Лейры, свет только-только разгоравшихся фонарей, тишина столицы, плотная от отзвучавших за день слов, событий, жары, наступавшая ночь — все это окутало нас, запеленав, точно в паутину. А меня еще держал и Кернир, который обнял, когда мы остановились посмотреть на ночной город с набережной.

Повернувшись в кольце мужских рук так, что бедром прижалась к парапету, посмотрела на сосредоточенное лицо и… кто потянулся за поцелуем первым — так и осталось загадкой. Мы оба встретились на полпути. Мои пальцы впились в льняную ткань на груди Беглого и потянули на себя, словно стараясь еще больше приблизить его. Хотя казалось бы — куда еще-то? Еще ближе.

А сильная мозолистая ладонь меж тем скользнула мне на бедро, поднялась по ложбинке позвоночника выше, чтоб замереть меж лопаток, опаляя жаром через ткань. Вдоль спины прошла волна жара и предвкушения.

Мы с Керниром целовались жадно, яростно, отчаянно и с какой-то даже дикостью. Забываясь, кусаясь, царапаясь… Хорошо, царапалась исключительно я, сквозь рубашку закаменевшее мужское тело. Ибо чего оно такое непростительно соблазнительное и мной еще не отмеченное? Но нижнюю губу прикусывал и Беглый, провоцируя, заставляя желать большего. Того мига, когда исчезает весь мир вокруг и даже в полдень меркнет солнце. Потому что оно не нужно. Ведь есть этот невыносимый, но такой желанный мужчина, и его руки, губы, прикосновения… И все то, что он делает с моим разумом и телом…

А еще та самая глубинная женская суть, уязвленная первым нашим поцелуем, начавшимся как проверка, требовала мести! Исключительно женской, лишенной здравого смысла, логики, но такой сладкой, что никакие пирожные и в сравнение не шли!

Пальцы сами собой нырнули под выпростанную (и когда это я успела-то?) из штанов рубашку, прошлись от пряжки ремня по твердому, точно гранит, рельефному прессу, чтобы замереть в районе солнечного сплетения Беглого. Ногти чуть царапнули кожу, и из горла Кернира вырвался судорожный вздох:

— Проклятие, женщина. Я же не из стали…

Врет. Нагло врет! Судя по твердости литых мышц и мужских намерений, он именно из нее и весь! Чуть ниже ремня — и вовсе какой-то сверхпрочный сплав.

— А я не хрусталь, — выдохнула прямо в приоткрытые губы Беглого, намекая, что разбиваться вдребезги от прикосновений не собираюсь.

А вот петь тонко и звонко от переполнявших эмоций — могу. Хотя скорее выйдет выстанывать: Керни-и-и…

— Ри-и-иса, — меж тем вслух протянул Беглый. — Еще немного — и мы в академию сегодня не вернемся…

Хрипотца мужского голоса заставила все внутри меня томительно сжаться.

А с губ чуть не сорвалось признание: чистое безумие! А что еще?

Но я приказала себе сосредоточиться. Месть! Сначала она и ничего больше! Только понять бы еще: я точно планировала вендетту Керниру, а не себе? Потому как мое тело желало, изнывало, томилось и хотело того, что ему сейчас дать не могли!

В животе было жарко. В груди тяжело. На языке — солоно-сладко, от вкуса кожи, когда я, дразня, лизнула шею Беглого, и он судорожно втянул воздух сквозь сжатые зубы, а его руки буквально вдавили меня в сильное тело. Да-а-а-а…

— А нам точно туда надо? — рвано произнесла я, чуть отстранившись и глядя в черные, словно тяжкий грех, глаза Беглого и видя в этом мраке отражение себя. Растрепанную и счастливую… Доли мига. А после сбоку скользнула тень. Во тьме глаз мелькнул отблеск стали и…

— Ложись! — резко выдохнул Кернир и толкнул меня так, что мы оба перевалились через низенький парапет, упав прямо в реку.

А я-то еще недавно думала, что меня если и уложат, то только в кровать. И не так молниеносно.

Меж тем в то место, где только что стояли, врезалось разрывное проклятье, затопив сумрак ночи убийственно-ярким светом.

Да чтоб тебя! А ведь до этого момента у меня было самое что ни на есть нормальное свидание! Ну не считая того, что на нем я залегла в спячку. Мы даже мир не спасали… А вот теперь приходится себя. Гадские убийцы!

Впрочем, озвучивать им это или грозить кулаком из воды ни Кернир, ни я не стали. Вместо этого нырнули снова, набрав побольше воздуха, и поплыли под водой под мост, чтобы уже из-под его прикрытия увидеть, как к месту взрыва подбежал какой-то тип, перегнулся через парапет, видимо силясь разглядеть наши мертвые тела в воде и…

Сам попал на линию обстрела. Потому что Беглый был не из тех, кто привык оставлять за спиной живых врагов.

Только наш взрывник за долю мига до того, как в него врезался аркан, успел дернуться. Но не уйти из-под удара полностью.

Раздался крик, тело в черном плаще качнулось, но упало не в реку, а на мостовую. Так что когда мы выбрались, на набережной никого уже не было. А вот лужа крови оказалась изрядной. В ней обнаружилась даже метательная звезда. Не иначе выпавшая у наемника. С меткой гильдии…

Глянув на алое пятно на мостовой, прикинула, что с такими потерями за свое убойное ремесло наемник возьмется нескоро. А за заказ на Кернира — уже никогда. Ибо правило гильдии грозило: один раз не смог — отдаешь другому.

Мы же с Беглым, отжав на себе одежду (благо зачарованная от намокания сумка не пострадала), отправились в академию.

Не успевшие прогреться по весне воды Лейры отлично остудили любовный пыл, да так, что впору было снова согреваться. Правда, уже трусцой.

Сходила Риса на свидание так, что с него бежит… С меня, впрочем, тоже бежала… только вода, а еще мокрая юбка, как назло, липла к ногам… так же, как и неприятности, которые буквально льнули ко мне на этом задании.

Вернулись мы в академию ближе к полуночи, чтобы узнать: соловьиным трелям могут прекрасно аккомпанировать рулады. Оные выводил господин, бдительно дававший храпака у ворот в своей будке, — господин Милован. Через небольшое окошко последней было видно, как привратник, положив лысую голову на руки, так крепко спит, что мимо него можно протащить на привязи упирающегося дракона — сторож не пробудится.

А уж двух припозднившихся адептов и подавно не заметит. Так что прошли мимо без боязни, и даже малого душевного трепета ни у меня, ни у Кернира не возникло. А вот на пороге общежития отчего-то тот появился. Наверное, именно из-за него мы и стояли, как два идиота, не в силах отпустить рук друг друга, смотрели в глаза, ничего не говоря и одновременно сказав все без слов.

И в этот момент я поняла, что не влюбилась в Беглого, нет. Потому что просто увлекаются чем-то чужим. А вот любят — лишь родное. А Кернир стал для меня именно им. Родным. Я проросла в него корнями. Как? Когда? Даже заметить этого не успела. Но понимала ясно: и выдирать из сердца его образ после придется с болью.

— Ты мне нужна. Едва ли не больше, чем победа… и это самое паршивое, — выдохнул брюнет как-то обреченно и обнял меня, зарывшись носом в мою макушку.

А я крепко-крепко прижалась к нему, зная, что он скоро уйдет, но не желая отпускать из своей жизни…

— Это проходит, в рой-месяц все влюбляются. Но к листопадню обычно сердца успокаиваются… — упрямо выдохнула я в мужскую рубашку, так и не поняв, кого я пытаюсь этими словами обмануть: себя или Беглого.

— Мое точно не успокоится, — услышала я над головой, понимая: и мое тоже…

На глаза навернулись слезы. Злые, отчаянные от понимания того, что есть в этом мире вещи, которые не изменить. Например, то, что я — воровка с громадным долг перед гильдией. Но даже если я его выплачу, то все равно ровней Керниру не стану…

Да и выкуп своей свободы у Ио — это скорее мечта, нежели реальность. Он просто так меня не отпустит. Глава гильдии лишь позволяет мне надеяться, что когда-нибудь я смогу уйти. Потому как, веря в подобное, я работаю более… эффективно.

Да, подспудно я всегда это знала, но отчего-то в миг, когда прижалась к широкой мокрой груди Беглого, ощутила это особенно четко. И с губ сорвалось:

— Не стоит переживать по утопленнице…

И вроде бы сказала, подразумевая, что я до нитки вымокла в Лейре. Но Беглый то ли понял все как есть (хотя откуда?), то ли просто его слова совпали с моими мыслями. Но так или иначе, он выдохнул:

— На каком бы дне ты ни оказалась, обещаю, что вытащу…

Я не поверила. Решила было, что ослышалась, и вскинула голову. Миг, когда мы тонули во взглядах друг друга. После как-то незаметно наши губы нашли друг друга. И на этот раз ни одно гадское проклятье не разорвало этот поцелуй. Только время, когда колокол пробил десять раз и стало понятно: безвозвратно пора: еще немного — и двери общежития закроются.

Не то чтобы залезать по стене мне до этого не приходилось, но… не при свидетелях же!

Так что мы с Керниром распрощались. Не без труда. Но все же… Я проскользнула мимо вахтерши, которая, в отличие от привратника, бдела и проводила меня взглядом из серии: «Я тебя запомнила и на всякий случай еще три раза записала», но ничего не сказала, хоть я и слегка опоздала. Так что можно было считать, что мне очень повезло.

В комнате же, когда я в ту поднялась, было темно. Славика спала на своей кровати, разметавшись, откинув одеяло и наполовину спихнув с постели подушку. Старалась не шуметь, я стянула мокрую одежду и нырнула в сухую рубаху. А после, повесив платье на спинку стула сушиться, села за стол.

Из сумки, которая благодаря заклинанию непромокания внутри осталась сухой, достала подкидыш от Туси. Им оказался новостной листок. «Королевские новости», шестилетней давности.

Развернула его, и на первой же полосе увидела портрет. Мужчина с твердым, волевым лицом, в парадном камзоле. А ниже подпись: «Глава рода Рагнар, обвиненный в заговоре против короны». Рядом, поменьше, был магоснимок блондинки с печальными глазами и юноши лет двадцати пяти, неуловимо похожего на Кернира. Только волосы светлой масти, как у матери.

«Заговор против короны», «Казнь», «Имущество конфисковано», «Наследник рода казнен вместе с родителями», «Младший сын, находившийся в кадетском корпусе за пределами столицы, избежал смерти. Выдан приказ о его аресте» — глаза выхватывали строчки текста.

Из прочитанного выходило, что приказ о казни подписал король Стровальд Пятый. Тот самый, которого в народе еще прозвали Безумным. Говорили, он видел заговоры в каждом углу, казнил направо и налево, и к концу правления от его разума ничего не осталось.

Как раз шесть лет назад он и скончался, и трон занял Нордиш Первый. Я не сильна была в политике, но даже до меня дошли слухи, что одним из первых приказов нового монарха было помилование. И кажется, теперь я поняла, кого именно, раз Кернир жив…

Отложила новостной листок. В голове было гулко от мыслей, как на ярмарке в базарный день.

Почему? Зачем новому королю помиловать последнего из казненного рода? Политический жест, чтобы показать, что Нордиш — не как его отец? Жест доброй воли? Или… что-то другое?

Вспомнила, как Кернир хотел признаться сегодня и его остановила кровная клятва. Вспомнила, как он в день нашей первой встречи убегал от убийцы. Вспомнила агентов тайной канцелярии, которые словно за ним наблюдали… и эта фраза серомундирного о породистых щенках, когда Беглый валялся без сознания на песке арены после того, как спас меня…

Все это калейдоскопом закрутилось в голове, смешалось и превратилось во вроде бы на первый взгляд абсурдную догадку: а что, если родители Кернира не были заговорщиками? Вдруг их подставили? Ведь если бы улики были неопровержимы, стал бы новый владыка подписывать помилование? Или все же клан Рагнар был виновен, но король пожалел юношу, которому на тот момент не было и восемнадцати, и который в делах родителей был не повинен?

А может, новый король просто решил не начинать своего царствования с казней и публично помиловал Кернира, а сам после по-тихому решил его уничтожить и подослать убийц?

Нет, снова не сходится: если бы Нордиш решил устранить угрозу короне в лице Беглого, то брюнета пытались бы убить агенты тайной канцелярии, а не наемники. Серомундирные же, наоборот, Кернира, кажется, даже стерегут…

Вопросов было слишком много, а ответов, собака, ни одного! Даже самого завалящего и очевидного.

Свернула пожелтевший от времени новостной листок и спрятала обратно в сумку. М-да… дело ясное, что дело темное с этим Беглым.

И это его признание про победу, которая боевику необходима, как и я… Хотя Беглый наверняка просто неверно произнес слово «кубок».

И что все помешались на этой деревяшке? Как будто она действительно не просто символ первенства, откопанный из королевской сокровищницы, а святыня, не иначе… Ибо редко за какой-то ценностью охотятся сразу и вольные (чтоб их всех законники замели!) и гильдия…

Мысли в голове роились, спать не хотелось (спасибо организму, который доверился Беглому, ощутил себя в безопасности и проспал все свидание и теперь был полон сил и нерастраченной дури… в смысле энергии), так что тело требовало движения, голова — ответов, а уворованный план — проверки.

Потому я решила не терять ночи даром и, экипировавшись, выскользнула в коридор, дабы проверить ходы, указанные на плане арены. Благо ни шпионов (что отечественных, что иностранных, белобрысых), ни коллег по воровскому цеху в круге не было.

Первый лаз, что вел к ложе для почетных гостей, я исследовала без помех. Тот начинался сразу за амфитеатром арены и нашелся быстро. Люк, правда, был завален камнями, поросшими молодыми березками. М-да… Судя по всему, лет десять никто сюда уже не лазил. Пришлось повозиться, но справилась и спрыгнула вниз.

В узком тоннеле пахло сыростью и разочарованием, которое витало меж стен, выложенных из грубого камня. К слову, тот местами осыпался, образовав коварные кучки, об которые так удобно было ломать ноги всем, случайно зазевавшимся. Но я-то бдела. И материлась. Последнее — особенно и исключительно в обережных целях. А еще — считала шаги, сверялась с картой и по итогу напоролась на внушительный завал. Судя по отклику прощупывающего заклинания, камней было на дюжину шагов, не меньше. Такую груду просто так не разгрести, даже с заклинанием. С ним — особенно. Ибо академия. Каждая не то что собака, блоха в шерсти этой шавки здесь — с магическим даром и способностью чуять чужую волшбу.

Так что пришлось плюнуть и перейти ко второму варианту. А на том оказалось, местные академики забили уже давно. Причем гвоздей. Их было немерено, вколоченных в доски. И ладно бы лишь это! Еще и заклинаний навешано… Ни пройти, ни взорвать… только плюнуть и растереть с досады честным ворам, не иначе…

Как итог — снова пришлось возвращаться.

Третий проход был самый длинный, петлял под всем амфитеатром, как упившаяся рагией змея. Я шла, согнувшись в три погибели, пока в мерцании тусклого светляка едва не врезалась лбом в косяк двери, за которой оказался выход в коридор, что вел к ложе почетных гостей.

Толкнула плечом створку двери и осторожно выглянула. Никого.

Переступила порог и двинулась к месту, где наверняка поместят владыку и его свиту.

— Красота, — прошептала я, очутившись в ложе и подойдя к постаменту, на котором совсем скоро будет красоваться кубок. Придирчиво глянула на эту белую колонну высотой мне по плечо…

Ну что ж… дело за малым — украсть… И теперь я точно знала, как это сделаю.

С этими мыслями улыбнулась и посмотрела на полоску зари, что брезжила на горизонте. Кажется, рабочий день подходил к концу. Можно было и отдохнуть…

Вернулась в комнату, где все также спала Славика, рухнула на кровать, накрылась одеялом и провалилась в сон.