С клуба я вернулся домой уже под самое утро, часам к пяти, и Крис еще спал. Я так устал, что был готов уснуть даже на стульях, но Кристофер лежал сбоку разложенного дивана, а не посередине, и я воспользовался этим, завалившись на второй половине матраса, даже не раздеваясь. Не знаю, как он на это отреагирует, когда проснется — мне все равно.

Я скинул с ног обувь, вставил в ботинок револьвер, чтобы случайно не отстрелить себе яйца во сне. И тут же вырубился.

Впервые за эти дни я проснулся без внутреннего мормонского будильника — так сильно я вымотался за последние дни. Посмотрел на циферблат настенных часов. Почти одиннадцать дня. Криса не видно — видимо, уже утопал миссионерствовать.

Встав и проведя все утренние ритуалы, я как можно шире открыл все форточки, впустив внутрь шум города, и принялся рыскать по ящикам в поисках еды. Нашел банку с бобами и сосисками, а вот открывашки не нашел — думаю, она лежала где-то на дне раковины под очередной горой немытой посуды (и откуда она только берется?).

Вскрыл банку трофейным ножом — тем самым, который отобрал три дня назад у убившего Джошуа бандита, и принялся есть прямо с лезвия, потому что единственная ложка в кухонном ящике оказалась тошнотворно липкой, как будто ее мухи обосрали.

Пока я разжевывал бобы, на уме вертелись воспоминания моего первого рабочего дня. Этой ночью я особо не отметился. Ходил туда-сюда с рацией наперевес, слушал музыкантов, некоторые из которых звучали почти современно — в моем понимании, конечно, — и разнял пару пьяных дураков. Детишки сцепились, а я взял их за шиворот, расцепил и вышвырнул. В общем, вечер прошел гладко и без происшествий, и Дариуш нанял меня, заплатив тридцать баксов и пообещав сорок за каждую смену.

Группа, ради защиты которой меня и наняли, этой ночью не выступала. Та сладкая барменша сказала, что выступление будет сегодня, и только эта мысль вертелась в моей голове. Как бы не облажаться. И в то же время я испытывал эмоциональный подъем, напоминающий ностальгию. От этого мой лоб то и дело пронзали вспышки острой боли: как я заметил, такое случалось, когда из глубин ума проклевывались какие-то воспоминания.

И да. Я что-то такое вспомнил… В своей прошлой жизни я отвечал за младших каскадеров. Следил, чтобы они не убились. На языке вертелись их имена, но я так и не смог вспомнить ни одно из них.

Я зевнул и порезал язык о кромку ножа с нанизанным куском сосиски. Дернулся — не столько от боли, сколько от испуга. На зубы и десны попала кровь, солоноватая. Наплевав на все нормы приличия, я встал с места, открыл холодильник и достал одну из сокровенных тайн моего мормонского друга — гейзерную кофеварку. Поставил ее на плиту, стал искать кофе — и не нашел.

Взвыв от разочарования, я надел футболку, сунул за спину револьвер, накинул куртку, поглядел на карту и ушел из номера, заперев дверь вторым ключом.

Наш отель стоял на Сорок третьей улице, она была чуть спокойней и поприличней Сорок второй, поэтому я не стал сворачивать и остался на ней.

В пути я подметил интересный момент: хотя город по-прежнему ощущался враждебно, я стал получать удовольствие от новой жизни. Я испытывал одиночество, тревогу и отчужденность, но в то же время — свободу, словно я сдал некий экзамен и теперь передо мной открылись все двери.

Поэтому настроение впервые с момента «переселения» было по-настоящему хорошим, несмотря на лежащий под ногами мусор, неприятный запах, бесконечный грохот проезжающих над головой вагонов и сигналы автомобилей.

Миновав бесчисленные ряды магазинов на первых этажах небоскребов, обойдя стайки проституток, бомжей и торчков, надышавшись вдоволь выхлопными газами, я дошел до реки Гудзон. Путь занял минут пятнадцать. Я шел быстрым нью-йоркским шагом (то есть почти бегом, как и все вокруг), но добраться до набережной можно было бы еще быстрее — на автобусе. Но я по-прежнему не знал, как ими пользоваться.

Массивные, напоминающие слитки ржавой стали на колесах, с отбойниками на бамперах, нью-йоркские автобусы курсировали по выделенной специально для них полосе — и каждую минуту пронзительно громко сигналили, когда перед ними выскакивал очередной таксист.

У реки поддувал прохладный ветер — так и не скажешь, что на улице май. Я подошел к набережной, с которой открывался вид на материковый Нью-Йорк — откуда-то я знал, что Манхэттен был островом. По Гудзону медленно курсировали тягачи, толкающие баржи с горами гравия, кричали чайки. По левую руку от меня в ряд следовала бесконечная череда пирсов, на причалах стояли корабли, слегка пошатываясь на волнах. Пахло от реки специфически — если говорить откровенно, воняло говном.

Теперь понятно, почему тут так мало людей. А ведь был фильм с Брюсом Уиллисом — «Гудзонский ястреб». Кто вообще придумал название, которое ассоциируется с запахом дерьма? Неудивительно, что он провалился в прокате.

Я перешел дорогу и побрел вдоль многоэтажек на юг. В какой-то момент из-за очередного стеклянного небоскреба показалась в отдалении Статуя Свободы. Она стояла ко мне левым боком, держа в изгибе локтя табличку. Я задумался: а что это за табличка? Скрижаль Завета, Декларация Независимости, проект первой американской Конституции? Письмо Джорджа Вашингтона, в котором он изощренным и витиеватым языком посылает английского короля к черту? Список сиропов из «Старбакса»?

На обочине у пересечения дорог стоял дайнер: что-то вроде длинного трейлера на колесах, только без колес. У входа стояли в ряд чопперы с кожаными сумками и флагами Конфедерации. Я миновал стоянку, поднялся по ступенькам и вошел внутрь. В дальнем углу у музыкального автомата кучковалась банда байкеров, они увлеченно обсуждали что-то. Вдоль всего дайнера протянулась неописуемо длинная барная стойка с десятком-других круглых стульев. Я сел на один из них, и вскоре ко мне подошла девушка в розовом фартуке и белом чепчике. Она улыбнулась, блеснув брекетами.

— Я тебя раньше тут не видела. Кофе, hon? — спросила она с греческим акцентом. Не знаю, откуда знал происхождение акцента. Просто знал, и все.

— Есть утренний комбо?

— Есть кофе и яйца, есть пироги… Пицца, пицца.

— Хочу кофе, яйца и пирог. Сколько?

— Семь долларов.

— Идет.

Вскоре передо мной приземлился поднос с кружкой черного кофе и тарелкой. На ней — картофельное пюре, тост и два жареных яйца. Рядом стояла еще тарелочка с треугольным куском пирога.

Я отпил кофе — кошмарный вкус. Слишком горький, пережаренный и излишне горячий. Зато первые же глотки взбодрили меня так сильно, что чуть глаза на лоб не полезли. Я с большим аппетитом съел завтрак и насладился пирогом с каким-то ягодами внутри.

Закончив, положил на стол десятку. Я смотрел «Бешеных псов» и хорошо знал, что в Америке официанткам принято оставлять на чай, это их основной источник заработка. И в отличие от Мистера Розового, сыгранного Стивом Бушеми, я понимал, каково это — жить на дне. Поэтому с этой милой девочкой я ощущал некую солидарность.

— Сдачу оставь себе. Пойдет?

— Спасибо, hon, — она искренне улыбнулась. — Приходи еще.

— Обязательно.

* * *

— Я рада, что ты устроился к нам, здоровяк, — барменша с прищепками на голове накинула мне на шею свой галстук и прильнула ближе. — У меня завтра выходной. Я живу на Пёрл-стрит, не хочешь пойти ко мне после смены? У меня из окна открывается вид сразу на три моста.

— А телек у тебя есть?

— Будем смотреть кино, да? — она закусила губу.

— Весь день, с утра до ночи, — я положил ладонь ей на плечи, провел пальцем до шеи и заставил еще ближе прислониться ко мне — так близко, что я ощутил вкус ее дыхания. Пахло мартини. — Как тебе идея?

— Очень нравится, — она покраснела. — Проводишь меня до дома?

— Конечно.

Она укусила меня за щеку, а затем с размаху ухватилась за мой пах. От удара ее ладони я чуть подпрыгнул. Из штанов выскочил револьвер. Он звякнул о пол кладовой, вокруг все было заставлено химией, швабрами и музыкальными инструментами.

— Все, пора работать, — строго сказал я. — Клиенты без тебя заскучают.

Она провела ногтями по моей руке, оставив царапины, и вышла, так и не заметив, что я выронил пушку. Я наклонился, подобрал — и уложил револьвер попрочнее, туже затянув ремень. Надо бы раздобыть кобуру.

Наступила полночь. Дела шли неплохо, особенно учитывая, что я завел себе новую подружку в первый же полноценный рабочий день. Впрочем, правильнее будет сказать, что это она завела себе парня.

Выйдя наружу, я осмотрелся. Молодежь отрывалась на танцполе. На сцене выступали странные парни в безрукавках с высоким воротом, а на голове у них были фиолетовые пластиковые конусы. Один из них играл на клавитаре — этот синтезатор был почему-то в форме баяна. За выступающими музыкантами стояла подтанцовка — тонкие чернокожие девушки в коротких белых платьях, и они двигались невпопад такту, изображая полное отсутствие слуха.

Музыка у них была такая… я бы сказал, дурацкая, приставучая, но при этом невероятно заводная. В клубе от их выступления сформировалась атмосфера дурного веселья, и на лицах я видел только улыбки.

Я поднялся на второй этаж. Встав на обзорную площадку, облокотился на хромированные, блестящие в свете софитов перила, и уставился на танцпол.

У меня было нехорошее предчувствие, словно вот-вот начнется буря. И даже забавная песня поющих колпаков показалась мне зловещей в своем припеве:

'Она просто девчонка, просто девчонка.

Девчонка, которую ты хочешь'.

И я подумал не о барменше, имя которой уже успел забыть, и не о Нэнси. У меня заныло сердце, предвещая боль. Пронзило лоб — мигрень напомнила, что я не понаслышке знаком со злой, разрушающей любовью. Это было в прошлой жизни, и я ничего не помнил — осталась только тоска, и сейчас она нахлынула на меня. На висках выступил пот.

На замену предыдущей группе вышла следующая. На сцену поднимались новые музыканты, один за другим, четыре человека. Я сразу понял, ради кого меня вчера наняли.

В свете софитов сияла девушка в блестящей мини-юбке и блузке в расцветке черной пантеры, опоясанной множеством ремней. И без того высокий рост подчеркивали туфли на толстой платформе и с острыми каблуками. На голове творился типичный для этого десятилетия пушистый бардак. На лице — черный макияж.

На сцене расположился парень с синтезатором, два гитариста — и Роза Блэквуд собственной персоной с микрофоном в тонких пальцах. Еще микрофон был у одного из гитаристов, и он обратился к аудитории:

— Привет, «Дариуш»! Здравствуй, Нью-Йорк! Занимайте место, чтобы поймать наши эмоции!

Зазвучали аплодисменты, послышался радостный свист.

Отстраненного вида парень с запутанными волосами, стоявший за синтезатором, положил руки на устройство и принялся выкручивать многочисленные ползунки. Зазвучали первые звуки безусловного хита, но я его прежде не слышал. Эти синты… резкая, шероховатая текстура звучала хлестко и холодно, но в то же время интимно.

Подключились гитары, звучание углубилось, и запела Роза — ее голос вырвал меня из реальности. Меня словно погрузили в транс.

Она пела о мостах между реальностями, и эти мосты появлялись только по воскресеньям. Я не улавливал отдельные части текста, только общее настроение: меланхоличное и тревожное, словно меня облили ледяной водой. Но при этом мелодичный голос Розы успокаивал, обволакивал и согревал.

Я смотрел на нее и ощущал, что мне нравится не только ее голос, но и она сама — вся целиком. Оглядывая публику, она нередко закрывала глаза и поднимала голову.

В какой-то момент Роза открыла глаза, и мы случайно пересеклись взглядами. Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Я ощутил контакт. Желанный и мимолетный, невозможный, как в полузабытых приятных снах. Я видел движение ее черных губ и блеск в зеленых глазах, и это сводило меня с ума. Я невольно сглотнул.

Роза прикрыла затемненные веки, и начался припев. В нем она особенно долго растягивала слово «Sunday». Некоторые слова она проговаривала не по-английски, а на каком-то другом языке. Ее нежный бархатистый тембр заставил меня сжать челюсти. Руки свело от напряжения. Захотелось кого-нибудь ударить.

После припева гитарист налег на струны и сыграл электрическое соло, безусловно талантливое, но немного неуместное, словно он попытался отвлечь внимание зачарованной публики от Розы. Это вырвало меня из-под гипноза, и я одернулся.

Вот дьявол. Я же на работе!

Я огляделся. Лучи прожекторов гуляли по залу, и я не видел ничего подозрительного. Люди больше не танцевали: они покачивались, как зачарованные, уставившись в одну точку — на микрофон в пальцах Розы. Это был коллективный гипноз.

Обернувшись, я заметил слева от себя парня, одетого не по погоде. Он стоял, сгорбившись, в осеннем пальто, и жадно пялился на меня. Луч глубокого синего цвета отразился на его лице, подсветив черные синяки под глазами.

Под таким пальто удобно прятать штурмовые винтовки.

— Эй, приятель! — крикнул я. — Как дела⁈

— Что⁈ — крикнул он в ответ.

— Я говорю, покажи, что у тебя есть!

— У меня ничего нет!

— Да ладно! В таком пальто есть все! Толкни мне чего-нибудь, чтобы я улетел на Марс, приятель!

Парень моргнул несколько раз, обдумывая мои слова, и затем кивнул:

— За мной!

Он отвернулся и шагнул в сторону толпы. У многих были разинуты рты. Я пошел за ним, и мы погрузились в поток людей. Он отвел меня до туалета.

Внутри были как девушки, так и парни. Унисекс-уборная. Какая-то дама поправляла прическу, а сзади нее под мигающей лампой отливал в писсуар пьяный, еле стоящий на ногах мужик.

В туалете было не так шумно, как снаружи, и я услышал, как парень в пальто тараторил себе под нос.

— Почему он, а не я? Почему она смотрела на него? Я стоял рядом! Может, она на меня смотрела?

— Эй, ты со мной говоришь?

Стоило нам завернуть за угол с раковинами, как его рука нырнула под подол пальто и вынырнула оттуда с пистолетом-пулеметом «Инграм». И сразу же он получил кулаком в челюсть.

На голубую плитку попала слюна с кровью, а в писсуар, звякнув, упали несколько зубов.

Парень свалился без чувств на сырой пол. Рядом грохнулся «Инграм». Его пальто раскрылось, обнажив голое тело.

Где-то позади приглушенно гремели последние аккорды песни, которую я никогда прежде не слышал.

И я совершенно не понимал, почему в будущем никто не знал о «Слипстрим Эмоушен». Неужели я только что изменил историю, предотвратив убийство женщины, не успевшей стать суперзвездой?

У меня закружилась голова от этой мысли, подкосились ноги. Я ударился спиной о стену и осел на пол, тяжело дыша.

* * *

Мы сидели в кабинете Карима. Я смотрел на ковер с полуквадратными тиграми. В помещении было тесно: собралась вся группа, все четверо. За столом восседал сам Дариуш. Он бросил на столешницу блокнот — в дополнение к пистолету-пулемету.

— Это он, — сказал Карим. — Тот парень, который писал тебе.

Рядом со мной сидел, связанный и потный, несостоявшийся убийца Розы. Он пялился на Розу и что-то пыхтел, пытаясь заговорить — но мешала клейкая лента, которой мы с Дариушом обмотали его рот. В несколько слоев.

Роза Блэквуд подняла блокнот и начала читать. Ее глаза быстро пробежались по строчкам, она стала переворачивать страницы одна за другой. В какой-то момент девушка сломалась — бросила блокнот в дальний угол и дрожащими руками взяла со стола Дариуша пачку сигарет. Он тактично промолчал, дав ей закурить.

Я внимательно смотрел на нее, не понимая, какие чувства испытываю.

— Я уже вызвал полицию, — Карим выдохнул, — думаю, его признают невменяемым. В последнее время улицы заполонили психи. На нашу долю выпало испытание, посланное Вездесущим: эпидемия психопатов. Их с каждым днем становится все больше и больше… Но не будем о грустном. Вот, лучше поблагодарите его. Это мой новый вышибала, Джонни, — он указал на меня.

— Джошуа. Не Джонни, — поправил его я.

— Тысяча извинений, Джошуа. Я еще даже не успел запомнить твое имя, а ты уже отличился!

— Сид, Сид Клауд, — мне протянул руку гитарист, который пытался своим соло переиграть Розу. Видимо, он считает себя фронтменом.

— Джош Клейтон, — ответил я, пожав его руку.

— Приятель, тебе сложно представить, как я тебе благодарен. Если бы с Розой что-то случилось…

Я посмотрел на нее. Поймав мой взгляд, она отвернулась и пустила облако табачного дыма.

— Джошуа, мой друг, — обратился ко мне Дариуш, — думаю, с тебя сегодня хватит. Ты сам не свой. Я закажу тебе такси, где ты живешь?

— На Сорок третьей улице, дом 250. Отель «Картер».

— О нет, эта помойка? — обратился ко мне Сид, скорчив рожу. Мне захотелось отправить его в нокаут.

— Весь город — помойка, — грубо парировал я.

— Кроме моего ресторана, — вклинился Дариуш и засмеялся.

— Мы его подвезем, мистер Дариуш, нам по пути, — сказал Сид.

* * *

Музыканты сгрузили свои инструменты в просторном багажнике «Форда Кантри», а затем заняли места. Я сел за Розой, которая расположилась на пассажирском сидении спереди. На заднем диване, как ни странно, оказалось достаточно места даже для троих.

Ехали мы не очень долго. Группа обсуждала концерт, но я их не слышал и не слушал — меня интересовала только Роза, но она молчала. Погруженная в себя, она не переставала курить, глядя в окно — отсветы уличных фонарей пробегали по отражению ее грустного лица на стекле.

— Эй, — вдруг начала она, развернувшись ко мне, — Джошуа, так?

— Да, — ответил я, с трудом разобрав ее слова: остальные участники группы не обратили внимание на наш диалог и продолжали возбужденно обсуждать свои дела.

— Мы все твои должники, ты знаешь? — Она протянула мне руку, и я пожал ее мягкую ладонь. — Если что, ты только попроси, и я постараюсь тебе помочь. Спасибо.

— Хорошо. Постараюсь придумать что-нибудь интересное, — я улыбнулся ей, и мы несколько мгновений смотрели друг другу в глаза, держась за руки. Она вдруг опомнилась, и ее рука выскользнула из моей.

— Приехали, Джо, — сказал Сид.

— Эй, чувак, Джо — это от Джонатана, а Джошуа — это Джош, — поправил его клавишник, имя которого я не знал.

— Да? Извини, Джош. Еще увидимся.

Я пожал руки парням, кивнул Розе и вышел на улицу. По моим прикидкам сейчас был час ночи.

Когда «Форд» тронулся и поехал дальше по улице, я вспомнил, что обещал той барменше свидание через пару часов. Вот только теперь меня это совсем не заботило.