[Задания]

Расовые:

Цель: Войти в топ-10 рейтинга Системы на этапе Интеграции

Текущая позиция в рейтинге: 19

Награда: Полноценное внедрение в Систему на правах остальных малых рас. Свобода и защита Системой родной планеты от любого внешнего вмешательства на 1 000 лет

Штраф: Полное лишение прав внутри Системы. Конвертация родной планеты в Системную. Открытие свободного внешнего доступа для других рас

Осталось: 6 дней 23 часа 41 минута 36 секунд

Последняя неделя Инициализации.

Я не следил, мне напомнили в очередной момент, когда боевые действия прекратились.

Нас осталось меньше пятисот мифриловых рангов. Я не знал точной цифры — данные менялись слишком быстро, и каждый раз, когда аналитики формировали пакет, в нём уже не хватало кого-то, кто ещё был живым час назад.

Платиновые ранги почти закончились. Те, кто ещё держался, воевали в составе смешанных отрядов, прикрытые мифриловыми, и это было правильно с тактической точки зрения, но неправильно с любой другой. Все понимали, что они здесь попросту бесполезны, что мы зря притащили их сюда, на верную смерть.

Мы пришли сюда сражаться, а не прятать слабых за сильными.

Впрочем, слабых здесь давно не было. Остались только живые.

— Сводка, — сказал я, на жгутах из ауры входя в то, что у нас номинально называлось штабом — небольшую поляну у подножия одного из каменных гигантов, где несколько легионеров разбили командный узел.

Системные проекции светились в воздухе, схематичные, упрощённые до предела. Карта Омни-Терры, насколько мы успели её изучить. Позиции Первых и наши, хотя смысла в них было мало. Сейчас за нами просто гоняются.

— Сектор семь закрыт, — доложил Эррос — один из немногих аналитиков с мифриловым рангом, худой, с постоянно сощуренными глазами и манерой говорить так, как будто каждое слово стоит дорого. — Там Первые ловушку устроили, загнали наших под землю. Наш отряд ушёл через верх, повезло, что дерево упало прямо на них, иначе не выбрались бы.

— Потери?

— Семеро мифрил. Девяносто четыре платина, тридцать три платина потеряны.

— Что по третьему сектору?

— Там Лир со своими, они вцепились в позицию намертво. Но их давят, и через несколько часов им придётся отходить.

— Нужна ротация… — начал было я, но тут же был перебит:

— Некем.

Я посмотрел на карту. Эррос был прав — некем. Резервов не осталось. Мы работали в режиме постоянного боевого контакта уже около трёх месяцев.

Хорошо хоть, что сон, еда и питание нам не нужны и раненые — редкость. Всё заживает за пару дней, как мои ноги, которые мне буквально отгрызли несколько часов назад. Мерзкий навык попался у одного из Первых. Я думал, что сражаюсь с похожим на человека существом, а он взял и… грызанул меня ниже пояса. Без внимания это не осталось, и Первые тут же активизировались в нашем направлении. Говорить о том, какой ценой меня эвакуировали, не было смысла. У нас тут всё равно никого не хоронят.

Преимущества просто нет. Врагу тоже не нужен сон и еда, и к мифриловому давлению мира Омни-Терры они были более привычны, хоть и сражались хуже нас. Если брать ситуацию, где сражаются один на один, то даже наша платина раз через раз может убить Первого, вот только такие ситуации — редкость. Мы всегда сражаемся с противником, превосходящим нас по количеству.

Пообщался со штабом ещё. Хуже всего ситуация была по текущему периметру. Нас отодвинули от очагов ядерных взрывов, да и саму радиацию мир мифрилового ранга попросту подавил, что стало неприятным сюрпризом. От титанов, которых уже перебили всех без остатка, мы надеялись на большее. Хотя цена жизни Морфея вышла для Первых очень дорогой.

Сейчас у меня (да и у многих других) создавалось такое впечатление, что нас попросту держат в лесу. Каждый раз, когда я вижу ситуацию, где мы проигрываем, противнику ничего не стоит додавить до конца, но они отпускают. При этом им явно плевать на то, что случится в их гигантском мире. Подумаешь, один лес и несколько тысяч убитых Первых за полную победу очередного потока Инициализации.

Говоря о последней, я склонялся к тому, что они ждут именно её окончания. Зачем — не понятно.

На следующий день чуть не убили Мико.

Я не сразу понял, что произошло.

Мы работали в паре, прорвавшись за линию контакта, — стандартная схема, отработанная до автоматизма: он ранит, я добиваю, тех Первых, которые отвлекаются на нас, в спину бьют наши легионеры, стараясь не задеть нас. Рискованно, да, но у меня из-за навыка самая большая живучесть, и словить пару лишних навыков от своих я могу спокойно.

В какой-то момент моя связь с зверем оборвалась. Мигнула и затем появилась снова, едва заметная. Я с ужасом обнаружил, что его прямиком у меня на глазах убивал целый отряд Первых, и почувствовал, что смерть Мико в этом месте будет окончательной.

Произошедшее потом помню смутно. Если бы я не видел, как сражается Йон в моём теле, если бы это произошло в первые дни, то я бы потерял Мико. Сейчас же, обнулив свои характеристики, я раскидал вражеский отряд, спасая зверя.

Это было ошибкой. Моё отступление стоило жизней нескольких легионеров из-за того, что точка контакта ослабла на мгновение, которого хватило Первым, чтобы продавить нас.

Потом было… хреново, другого слова и не подобрать.

Пойти в смертельный бой, что удивительно, легко. По крайней мере, легче, чем умирать в этом самом бою. Это ведь не происходит моментально. Сначала смотришь на то, как умирают твои товарищи, друзья, и лишь затем, когда приходит твоя очередь, то природная дрянь, что в нас всех заложена, начинает этому сопротивляться. Начинаешь искать способы выжить, нервничать.

И в текущей ситуации я попросту не вижу способа, в котором мы можем выжить. Рано или поздно нас всех перебьют. Единственное, что мы можем сделать, — это забрать с собой в ад как можно больше Первых.

Но это только моё мнение, которое до сих пор не сломалось. Я пришёл сюда, чтобы умереть красиво и эффективно, и затяжные бои на грани безумства, что удивительно, для меня привычны.

Чего нельзя сказать о других легионерах. Не все прошли через то же самое, что и я, поэтому было допущено множество ошибок, стоящих жизней.

Я чувствовал в ауре Первых что-то… что можно было описать как надменность, не иначе.

Они над нами издевались. Это стало понятно окончательно, когда мы заметили, что те из Первых, которые убили хотя бы одного из нас, больше не появлялись в бою. Их ротация была абсолютной и каким-то внутренним вызовом или ритуалом.

Мы настолько были слабы для них, что для нас хватало потока жаждущих испытать что-то новое для себя и не более того.

Порох нашёл меня после очередного боя. Я стоял и смотрел на то, что осталось от участка леса, — несколько сотен метров выжженной, вывернутой земли, где ещё минуту назад была война. Деревья, вырванные с корнем или расщеплённые пополам, лежали кучами, как сломанные зубочистки. К сожалению, в этот раз кроме меня здесь не осталось никого живого. Ни Первых, ни Легиона.

— Идём, — сказал он.

Голос у него был такой же, как и всегда, — грубоватый, без лишних интонаций. Только уставший.

Мы прошли несколько минут молча. Он привёл меня к небольшому уступу, где была видна часть горизонта. Далеко, едва различимо в дымке и пыли, — башни города Первых. Они всё ещё стояли. Нетронутые и неприступные. Со злости даже дальнобойным оружием по ним не ударить — оно, как и техника, буквально ломалось в руках.

— В ногах правды нет, — сообщил Порох, садясь прямо на землю. — Садись.

— А где вообще эта правда есть сейчас? — спросил я, тоже присаживаясь.

Порох протянул мне пачку сигарет, и я только сейчас понял, что не курил уже… не помню сколько. Решив, что умру скорее от лишнего отверстия в груди, чем от табака, закурил, ничего не почувствовав.

— Мы всё сделали правильно, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Лёх, — он говорил спокойно, не пытаясь меня в чём-то убедить. — Мы сделали всё правильно. Понимаешь? Не хорошо, я не могу назвать это, — он махнул рукой в сторону бойни, — идеальным. Но правильно. Ты вытащил тридцать миллиардов жизней, Лёх. Ты привёл нас сюда, потому что мы можем драться. И мы дерёмся. До сих пор, а! С таким-то врагом, да о нас песню напишут.

— Если будет кому её писать, — криво ухмыльнулся я.

— Ой, та, — он отмахнулся. — Наши и напишут. В Поселениях.

Я не ответил, думая о самом худшем варианте.

— Ты думаешь, что виноват в том, что мы умираем? — продолжил Порох.

— Я привёл их сюда, Жек.

— Они пришли сами, — сказал он. — Ты помнишь, что было, когда ты объявил? Ни одного не пришлось заставлять. Ни одного. Некоторые дрались за место в первых рядах. Реально дрались, я ж безопасник, знаю, о чём говорю.

Я помнил. И всё равно это не помогало.

Порох встал, отряхнул руки о штаны, размялся, хотя этот жест был лишним у мифрилового ранга, — тело всегда было в идеальном состоянии, — посмотрел на горизонт.

— Жаль, Макс не увидел, как далеко мы зашли, дружище, — сказал он.

Мне не было что ответить, но этот разговор… немного помог привести мысли в порядок. Я продолжил сражение.

Первые перестали атаковать в полную силу — просто выдавливали нас из занятых позиций, не давали закрепиться и не позволяли восстанавливать ресурсы. Методичное, выверенное унижение, показывающее наше место в их иерархии. Мы всего лишь эксперимент, в конце концов, пусть и вышедший из-под контроля, как нам могло показаться изначально.

Подобное доходило до абсурда, и они даже начали позволять нам эвакуировать недобитых. Выборочно. То есть только от них зависело, выживем мы или нет. У нас отняли даже возможность противостоять. Насмешка какая-то!

Сказать, что это негативно влияло на моральное состояние моих бойцов, — ничего не сказать. Нам даже умереть не дают красиво.

Первые прекрасно знали, чего они добились подобными действиями. Они начали ломать нас изнутри.

В нашем маленьком кусочке фиолетового леса начались споры.

Это было неизбежно, и я понимал, что это может убить нас раньше времени. Тем не менее каждый из нас не мог удержаться от раздражения, узнавая об очередном случае, когда нас пощадили. Остатки Легиона, находящиеся под постоянным давлением, без видимого результата или даже конечной цели на горизонте, без понимания, когда это кончится, начали искать виноватого. Это даже не слабость, скорее что-то на уровне инстинктов, когда психика пытается сохранить то, что от неё осталось.

Дошло и до командирского состава, где начались споры о дальнейшей тактике. Я придерживался одной единственной позиции: убить как можно больше Первых, и в целом Легион поддерживал меня. Вот только, дьявол, как говорится, кроется в деталях. Спорили по поводу того, как именно это сделать.

— Мы можем попробовать прорваться к городу, — предложил Киотан. — Первые всё равно держат нас здесь намеренно. Как только мы выйдем к их городу, они будут вынуждены сражаться по-настоящему. Если они допустят хоть одну ошибку…

— Они убьют нас всех прежде, чем мы доберёмся до края леса, — парировал Эррос, смотря на карту. — Его край и так уже уменьшился, и мы не смогли выйти в прошлый раз. Я уверен, что они перестроили оборону.

— Мы не знали точного рельефа, — попытался было возразить Киотан, но я поднял руку, призывая всех к молчанию.

— Друзья, — сказал я. — Прекратите, прошу вас. Помните, ради чего мы здесь. Каждый убитый нами Первый повышает шанс выживания наших родных. Ошибкой будет лишь то, что мы делаем сейчас.

— И что же это, Ной? — спросил Киотан.

— То, что вы сидите здесь и обсуждаете какой-то собачий бред вместо того, чтобы вернуться в бой и продать свои жизни подороже! Всем встать!

Последнее я выкрикнул, и нехотя они послушались, поднялись и прошли на выход. Я не помню, в какой раз уже мне приходилось самому выходить из сражения и возвращаться сюда, чтобы пинать их, заставлять продолжать это самоубийство, но иного выхода я попросту не видел. Если спор станет серьёзным или они потеряют меня в бою, то нам уже ничего не поможет. Перебьём себя сами, а Первые будут просто на это смотреть.

Мы всё равно умрём здесь. Я повторял это раз за разом у себя в голове, но ни разу так и не сказал этого прямо.

Постепенно наши мясные проекции, по ошибке названные телами, адаптировались к ауре Омни-Терры и повышенной гравитации. Мы чувствовали себя всё увереннее, пробуя различные тактики и постепенно сокращая количество жертв с нашей стороны.

Однажды ночью, когда бой затих до уровня редких стычек на периметре и мои энергетические ресурсы были истощены, я забрался на одно из уцелевших деревьев и просто сидел там, на высоте, где крона раскрывалась чёрно-фиолетовым зонтом над всем, что осталось от поля боя внизу.

Много чести этим «Первым», «Праймам» и так далее. Внизу лежит свалка из их тел и, к сожалению, наших бойцов. Но сама эта картина… сколько они прожили, сколько знаний накопили и что в итоге? Вся эта усиленная Системой, величественная раса, называющая себя Первыми, с огромнейшей историей за плечами сейчас валяется в грязи точно так же, как лежали в средние века люди, сражающиеся за феодальные интересы мелких княжеств.

Хотя кто мы по меркам Системы? Подумаешь, пара тысяч воинов собралась здесь и сейчас. Она признаёт разве что Первых, но и те ей лишь мешают. Я не понимаю, насколько Серая Пустота огромна на самом деле и что находится где-то там, за её пределами, и не хочу этого знать.

Но мне всё же нужно было подумать.

Я уже давно перестал считать убитых Первых. Число было большим, и ни мне, ни кому другому оно ничего не говорило, потому что следом за каждой сотней приходила другая. Они не кончались, и всё это было фактом.

Война предполагает точку истощения у обеих сторон. Но я начинал подозревать, что у Первых этой точки попросту нет. По крайней мере, не в той зоне, куда мы способны дотянуться.

В сражении я начал походить на Йона. Или, по крайней мере, мне начало так казаться. Я прекрасно понял, зачем он брал контроль над моим телом столько раз, хотя мог этого не делать. Он учил меня сражаться так, как это делают в мирах мифрилового ранга. Приземлённо, используя форсаж из собственных характеристик, местность и множество различного оружия, предпочитая копьё. Он учил меня убивать Первых всё это время, но я даже не мог его отблагодарить за это.

Я думал о многом. О судьбе всего Альянса, например. Сколько из них выживет под покровительством Ту-Роу и других мифриловых рангов? Много, наверное. Только в том случае, если их не найдут Первые. И именно это заставило меня сомневаться в нашей силе ещё больше. Если то, с чем мы столкнулись, — лишь жалкая частица всей их военной мощи, то что им стоит прочесать весь сектор после окончания Инициализации? Ровным счётом ничего. Это был какой-то ужас наяву. Сон при высокой температуре, хотя я уже не помню, какого это, ведь системщики в принципе не болеют.

Последние из наших выживших начали откровенно трусить, за что я не мог их винить. Когда видишь столько смертей вокруг себя и когда умирают те, кого ты считал сильнейшими так долго, — понемногу начинаешь сходить с ума.

Дело всё же дошло до крайности, когда кто-то из легионеров попытался открыть портал в платиновый мир, пытаясь убраться отсюда, паникуя.

У него не получилось. Об этом тут же узнал весь остальной Легион.

В тот же самый день я стал свидетелем показной кары одного из наших платиновых бойцов. Первые поймали его и поддерживали в нём жизнь восстановительным навыком. Вопли, раздававшиеся над полем боя, наверняка заставили бы меня поседеть, если бы я не видел, как демоны обращаются со своими жертвами.

Был огонь по своим, даже короткие стычки, самоубийства, — всё это было в грязи и опилках от уничтоженного леса.

Когда оставалось четыре дня до конца Инициализации и над Омни-Террой в очередной раз наступила беззвёздная ночь, Первые подожгли то, что осталось от их гигантского леса, со всех сторон одновременно. Мир, который в начале показался мне вполне нормальным, теперь действительно превратился в адское место.

А я продолжил их убивать. Просто потому что мне больше ничего не оставалось делать. Ровно до тех пор, пока не пришла новость, задевшая уже и мои, казалось бы, несломные моральные установки.

Половина отряда Сима оказалась убита, и он сам где-то потерялся.

Я мог бесконечно проявлять стоицизм и смотреть в глаза погибшим, но я не мог допустить смерти своего сына. У меня тоже есть предел.