Зимнее солнце слабо прогревало горный воздух Трансвааля. Дул северный ветер. Одежда на мне была летняя, и ехать в открытом «джипе» было холодно.

Я не знал, куда меня везут. Пробовал спрашивать у полицейских, которые меня сопровождали, но они не отвечали.

Мы все время ехали в горах. От Йоханнесбурга свернули на Кимберли и оказались на узкой каменистой дороге, какими обычно соединяют в Трансваале удаленные друг от друга фермы. Я подумал: уж не везут ли меня работать на ферму к какому-нибудь буру? Но сразу отверг это предположение: ведь мне сказали, что я подлежу изгнанию.

Несколько часов мы ехали по узким проселочным дорогам, и вскоре после полудня я узнал вдали городок Мафекинг, в котором когда-то мне довелось быть. Я удивился, зачем мы столько времени петляли, вместо того чтобы в два счета доехать сюда по хорошему шоссе.

Я хотел задать этот вопрос полицейскому, сидевшему рядом со мной, но, увидев его непроницаемое лицо, уверенную осанку и тонкие бледные губы, на которых застыла гримаса презрения, поостерегся это делать.

Я взглянул на второго полицейского, сидевшего за рулем. Это был высокий, широкоплечий, хорошо сложенный юноша со светлыми волосами. Ему было не больше двадцати двух лет, и он показался мне порядочным, добрым парнем, который испытывает отвращение к тому, что делает. Но тут я увидел в зеркальце машины его лицо: холодные, стального цвета глаза и жесткую линию рта. Наши взгляды встретились, он посмотрел на меня так, как бур смотрит на африканца.

У меня ныла спина и кружилась голова. Это недомогание появилось с тех пор, как меня избили полицейские на ферме Сэма Вилея. Езда по неровной дороге причиняла боль в груди, от которой становилось трудно дышать. Но когда мы выезжали на песок, машину трясло меньше, боль стихала. Монотонное гудение мотора и шум колес расслабляли, в голову лезли разные мысли, и меня охватывал страх. Поэтому я испытывал облегчение, когда снова начиналась боль в спине.

В сумерках мы въехали в деревню. Там переночевали в полицейском участке и рано утром опять отправились в путь.

Мы спустились ниже, и стало теплее, но зелени встречалось мало. Холмы вокруг были серо-красного цвета. Потом они сменились серо-коричневыми и еще через некоторое время, когда совсем потеплело, — бледно-желтыми, похожими на красивых серн, которых я видел однажды в альбоме о Крюгер-парк.

После полудня солнце светило так ярко, что у меня заболели глаза. Кругом простиралась безлюдная песчаная пустыня без признаков жилья. Только время от времени мелькала изгородь из колючей проволоки и исчезала в холмах. Мы ехали уже не по дороге, а прямо по песку. Иногда на этой безбрежной желтой равнине появлялись небольшие возвышенности, поросшие худосочной светло-серой травой. Несколько раз нам встретились африканцы. Они пасли коз, искавших траву среди камней и песка. Однажды я увидел сразу человек десять африканцев, по-видимому, две семьи. На мужчинах были только набедренные повязки, на женщинах — красные и зеленые накидки.

Мы пересекли телеграфную линию. Столбы уходили влево и вправо за горизонт.

Когда солнце, окрасив край неба в яркие краски, стало заходить, мы снова остановились. Мне надели наручники, которые цепью прикреплялись к «джипу», и мы заночевали прямо на песке.

На следующий день утром я впервые увидел у дороги колодец. Рядом стояли четыре палатки. Между ними женщины в выцветших оранжевых накидках разводили костер.

«Джип» снова ехал по бескрайней равнине много часов подряд и наконец затормозил возле нескольких засохших, словно окаменевших, деревьев. Вокруг торчали редкие пучки блеклой травы. Рядом лежала груда камней с остатками пепла.

Мой конвоир знаком приказал мне выйти из машины. Я повиновался, ожидая, что он последует за мной, но полицейский не двинулся с места. А тот, что сидел позади, сказал:

— Вот твой паспорт. Храни его. Если потеряешь, тебя посадят в тюрьму. И не удивляйся имени, указанному в паспорте. Будешь от него отказываться, тоже сядешь в тюрьму.

Я взял паспорт и прочитал: Паулюс Мкомбе, священник. На паспорте была наклеена моя фотография и почерком, подделанным под мой, выведена подпись: Паулюс Мкомбе.

— Но я не Паулюс Мкомбе, — возразил я испуганно. — Я Давид Тугела. Это не моя подпись. Я здесь не расписывался.

Полицейский, сидевший за рулей, развернул «джип», и они уехали, ни разу не оглянувшись.

Глядя вслед удалявшемуся «джипу», я только теперь понял, что значит слово «изгнание», и догадался, куда я попал.

Когда я проснулся, был уже вечер. Я спал впервые с тех пор, как Джессе увезли на остров Роббен.

Напротив между деревьями стоял худой как скелет старик африканец в грязных лохмотьях. Расставив ноги и облокотившись на палку, он рассматривал меня.

— Добрый вечер, — нерешительно произнес я на языке пондо. Казалось, старик не понял. Я повторил приветствие на зулусском наречии, тогда он кивнул мне в ответ и спросил:

— Вы больны?

— Мне уже лучше. Я спал.

— Вы ранены?

— Нет, это пройдет.

Старик посмотрел на след колес от «джипа».

— Это они вас привезли? — спросил он.

Он говорил со свойственным зулусам мягким акцентом.

С бьющимся сердцем я спросил:

— Это пустыня Калахари, да?

— Да, — ответил старик.

Я знал, что в пустыню Калахари отвозили тех, от кого стремились избавиться, но по той или иной причине не хотели казнить или заключать в тюрьму. Я слышал об этом в Пондоленде.

Кто-то говорил, что Абеля Тсомо тоже отвезли в пустыню Калахари. Это было за несколько недель до того, Как мы узнали, что его тайно отравили.

На западе, там, где закат окрашивал горизонт в золотисто-желтый цвет, виднелись туманные очертания гор, а может быть холмов, расположенных не так далеко. Все остальное пространство представляло гладкую песчаную равнину, над которой стлалась бирюзово-голубая дымка.

— Откуда вы, отец? — спросил я. — Кто вы?

Во взгляде старика появилась затаенная печаль, которую он стыдливо пытался скрыть от незнакомого человека.

— Вас… Вас тоже привезли сюда? — спросил я испуганно.

— Это было очень давно, — ответил старик.

— Я не знал, что они делают это уже давно.

— У меня есть молоко, — сказал старик, достав из-под лохмотьев жестяной кувшинчик. — Когда я встречаю пастуха, он дает мне немного. С тех пор как на небе горит для них звезда, пастухи добры. Я удивленно посмотрел на него.

— Почему вы так говорите? — спросил я.

— Что?

— Про звезду.

— Это библейская легенда.

— Вы христианин?

— Все в далеком прошлом. Хотите пить?

— Нет. Оставьте молоко себе. Оно вам нужнее.

Старик ласково посмотрел на меня и сказал:

— У меня нет кружки. Но если хотите, можно пить прямо из ладоней. Давайте я вам налью.

— Нет, нет, — поспешно отказался я, — не нужно.

Но потом взял жестяной кувшинчик и сказал:

— Я с удовольствием принимаю ваше угощение. Большое спасибо.

Я поднес кувшинчик ко рту и, сделав вид, будто опорожнил его, отпил маленький глоток, чтобы не отнимать у старика то, что ему самому было необходимо. Потом я вернул ему кувшинчик.

Старик усмехнулся и снова спрятал его под одежду.

— Там иногда бывает вода, — сказал он, указав на груду камней. — Но сейчас ее нет. Колодец высох. Я привык здесь спать. Поэтому и пришел к колодцу, хотя воды в нем нет. Сейчас нужно побыстрее развести костер.

— Здесь есть львы?

— Если нет следов антилоп, то беспокоиться нечего, но, к сожалению, я видел вон там следы трех антилоп.

— Тогда нужно набрать дров. Скоро уже стемнеет.

— Да, конечно.

Я направился к деревьям, надеясь найти под ними сухих веток, но тщетно. Не было ничего подходящего для растопки и среди камней. Всякий раз я ошибочно принимал за деревяшку камень или комок глины.

Я с удивлением заметил, что старик все время что-то подбирает с земли. Я подошел к нему.

— Что вы поднимаете? — спросил я. — Я ничего не нахожу.

Старик разжал ладонь. На ней лежало несколько щепочек.

— Вот это и нужно искать?

— Если повезет, иногда можно найти и побольше. Я не подумал о том, что здесь давно не останавливался караван.

Через час у нас было четыре горсти щепок и пять маленьких веточек.

— Это уже кое-что, — сказал старик. — Костер будет маленький, но это ничего. Главное, чтобы хоть сколько-то, дымил. Звери очень далеко чувствуют дым. Если бы они увидели, что нас всего двое и что у нас нет оружия, они бы осмелели. Но, издалека почуяв дым, они примут нас за караван и поостерегутся подходить, опасаясь ружей.

Он засмеялся, и по лицу его разбежались морщины. В песке я увидел паспорт, который мне дали полицейские. Я поднял его и еще раз прочел на нем чужое имя.

«Зачем они делают это? — беспомощно подумал я. — Зачем они дали мне другое имя?»

Вечером, когда мы сидели напротив друг друга в темно-синих сумерках возле костра, от которого поднимался столб дыма, я заметил, что старик пристально смотрит на меня.

— Вам страшно? — мягко спросил он.

— Да.

— Потому что вы один?

— Да.

Старик кивнул. Потом сказал:

— Иногда кажется, что боишься потому, что находишься не там, где ты должен быть, но дело не в этом. Страшнее всего одиночество.

Ночь была холодная. Старик обхватил колени руками и тесно прижал их к груди. Я попробовал тоже так сесть, но мне мешала боль в спине.

— Зачем они отвезли вас в пустыню, отец?

Глаза старика налились слезами.

— Не рассказывайте, если вам это причиняет страдания, — поспешно остановил я его.

— Сперва меня посадили в тюрьму, — начал старик, — а потом отвезли в пустыню, видно, не знали, что со мной делать.

— В чем они вас обвинили?

— Это было очень давно. Так давно, что иногда кажется, будто это привиделось мне во сне.

— Вы работали на ферме?

— Да.

— Вас посадил в тюрьму хозяин фермы?

— Да.

— Почему?

— Его сын изнасиловал мою жену.

— О, простите… Я не хотел…

— Не важно.

— Вы…

— Я избил его. За это меня посадили в тюрьму. Потом, лет через пять, меня перевели в другую, а еще через несколько лет в третью. Там тюремный пастор взял меня к себе слугой, научил читать и писать. Он о многом мое рассказывал и давал читать книги. Но потом меня опять перевели в другое место. Однако через некоторое время в тюрьму стали привозить по стольку арестантов, что в камерах на четверых сидело по двадцать человек. И тогда меня и еще нескольких заключенных увезли в лагерь, а с наступлением холодов всех, кто был там, стали группами куда-то отправлять. Дошла очередь и до меня. Вместе с тремя другими заключенными меня посадили в машину и повезли, высаживая по одному с интервалами в полдня. Потом, сколько я ни искал, я так и не нашел своих товарищей. В пустыне нет надежды встретить друг друга.

— Как давно это было?

Во взгляде его снова появилось какое-то странное смущение.

— По-моему, лет тридцать назад.

— Тридцать? О боже… Вы пытались выйти отсюда?

— Отсюда нельзя уйти. Ни один караван не возьмет вас с собой. Если купец это сделает, у него отберут документы. Я не знаю, что это за документы, но говорят, что без них в пустыне не разрешается вести торговлю, и все караванщики очень боятся этого. А тайно взять кого-нибудь невозможно, ведь караваны ночуют в оазисах или у колодцев, которые охраняются специальной полицией.

— Сколько лет вы пробыли в тюрьмах, до того как вас отвезли сюда?

— Лет пятнадцать, я думаю.

— Вы когда-нибудь видели свою семью?

Глаза старика стали влажными.

— Нет, — сказал он.

— У вас, наверно, были дети?

— Трое.

— О боже… Вы были молоды, имели жену и троих детей и… господи, что они сделали с вами? Я считал, что много пережил, но все это ничто в сравненье с вашими страданиями. И при этом вы так спокойны, добры. Я видел, что вам не хотелось огорчать меня своим рассказом.

Я схватил руку старика и поцеловал. Потом попросил с мольбой:

— Можно, я побуду немного с вами? Пожалуйста, отец, можно я побуду с вами?

— Ах, — вздохнул старик, — вы пожалели несчастного бродягу, но из вежливости просите его сделать вам одолжение.

— Нет! О нет! Я действительно мечтаю быть с вами. Можно?

Старик покачал головой и ответил:

— Вы словно предлагаете мне: вот, пожалуйста, холодная вода, а это нежная баранья ножка; не хотите ли выкурить трубку, она набита прекрасным табаком. Можно подумать, что вы не в своем уме.

Он усмехнулся и стал рассказывать о ягодах и съедобных кореньях, которые можно разыскать в пустыне.

Когда рассвело, старик радостно воскликнул:

— Идет караван. Мы можем присоединиться к нему.

Далеко на горизонте двигались темные точки.

— Они, по-видимому, шли всю ночь и теперь будут отдыхать, пока не спадет жара. И хотя колодец пересох, здесь, наверное, место их стоянки.

Мы позавтракали остатками молока. Потом старик разделся и растер тело песком. Он сказал, что делает это, чтобы согреться. Я тоже попробовал, и это помогло.

Точки на горизонте росли, и вскоре я различал стадо коз. За ним двигалась длинная вереница навьюченных ослов, возле каждого шел погонщик. Позади на лошади ехал купец, толстый обрюзгший африканец, закутанный в серый бурнус. На его голове красовалась яркая шапочка.

Он окинул меня враждебным взглядом и спросил:

— Откуда ты здесь взялся? Если тебя привезли люди из Особого отдела, я с тобой не знаюсь. Тебя привезли полицейские?

— Да, — робко ответил я.

— Тогда слушай. Я не желаю иметь с тобой ничего общего. Меня не интересует также, за что тебя сюда сослали. Никто не может упрекнуть Рубена Квелеге в том, что он берет в свой караван преступников. Я человек деловой, и неприятности мне не нужны. Я не могу запретить тебе идти тем же путем, что и караван, но ты не имеешь ко мне ни малейшего отношения. Понятно? Я призову свидетелей, которые подтвердят, что я тебя предупреждал.

Он хлопнул в ладоши, и тотчас к нам подошли три погонщика. Купец что-то раздраженно сказал им на своем наречии, и те согласно кивнули головой.

— Не огорчайся, — шепнул старик, — мы будем идти метрах в двухстах позади каравана. Я всегда так делаю. Погонщики непременно потихоньку от купца дадут нам чего-нибудь поесть, а нет, так за караваном всегда что-то остается.

Старик сказал, что нам нужно попасть в Блесбокский оазис, один из самых больших. Там хранятся списки всех изгнанных в пустыню Калахари. Каждый новый ссыльный должен предстать перед комендантом и получить в паспорте штамп. Там же, в оазисе, изгнанникам выдают деньги в размере тюремного содержания, на которые можно купить себе еду.

Я вспомнил, что один из полицейских в «джипе» что-то говорил мне об этом, но меня в тот момент терзала такая боль, что я ничего не понял.

— Однако деньги получают немногие, — продолжал старик, — платят ведь гроши. К тому же ссыльным нельзя долго находиться в Блесбокском оазисе. Там форт с солдатами, полицейский участок, маленький аэродром. В оазисе живут крестьяне, которые выращивают финики и ячмень, и скотоводы. Они боятся солдат и полиции и поэтому сторонятся изгнанников. Тем приходится уходить в какой-нибудь оазис поменьше или просто скитаться по пустыне, что большинство и делает. А некоторые оказываются так далеко от Блесбокского оазиса, что идти за этими жалкими грошами нет никакого смысла.

Караван Рубена Квелеге шел не к Блесбокскому оазису, но примерно в том направлении. Мы следовали за ним трое суток. Днем отдыхали, а когда жара спадала и на пустыню опускались холодные синие сумерки, трогались в путь. Мы брели то по серому гравию, который в голубом лунном свете переливался, как струящаяся вода, то по желтому мягкому песку, то среди скал, темно-фиолетовые силуэты которых таинственно вырисовывались на фоне звездного неба.

Всякий раз, когда меня охватывал страх, я чувствовал на своем локте руку старика, смотревшего на меня добрыми печальными глазами. Он успокаивал меня, говоря, что через несколько часов мы придем к источнику с самой лучшей водой во всей пустыне, он выпивал сразу по пять литров этой воды и надеется, что она мне понравится. Он начинал рассказывать о бегущих вдали, махая хвостиками, антилопах, учил меня отличать след льва от следа львицы, показывал на кружащих в воздухе грифов, предостерегал от смертоносных скорпионов. Мой спутник занимал меня рассказами о том, как от жары трескаются в пустыне камни, а когда ветер дует к экватору, изогнутые серпом красивые дюны движутся, окутанные золотистой вуалью.

Его беседы рождали в душе смутное чувство единства с окружающей природой: песком, камнями, животными, населяющими пустыню. Я словно обретал на какое-то время свое место в мире и старался подольше сохранить в себе это хрупкое ощущение счастья, не спугнуть его страшными воспоминаниями. Однако, к сожалению, оно быстро проходило, и пустыня снова представала передо мной тоскливой и враждебной. Старик спасал меня своей бесконечной кротостью и добротой.

Однажды, когда он снова заговорил о пастухах и о звезде, которая светит им, я спросил, помнит ли он еще, кто был Иисус.

— О да, — сказал он, улыбнувшись. — Может быть, я говорю что-то не так, но какое счастье, если бы Иисус снова явился людям.

Он посмотрел на меня взглядом, полным надежды.

— Не правда ли, как это было бы прекрасно? — продолжал он. — Когда-то я был христианином, но помню только, что меня крестили, по воскресеньям я ходил в церковь и, прощаясь, священник жал мне руку. А вот что говорили в церкви, забыл. Но Христа помню. Я часто обращаюсь к нему, не с молитвами, конечно. Просто говорю обо всем, о чем хочется. И когда я разговариваю с ним, я счастлив. Христос слышит меня, отвечает мне. Конечно, в действительности я сам за него отвечаю. Но это не имеет значения. Главное, к нему можно обращаться со всеми своими заботами, никто не утешит так, как он. Как называется страна, в которой жил Христос?

— Галилея.

— Да, припоминаю! Как счастливы были жители этой страны! Среди них жил Христос!.. Разве могли они враждовать друг с другом?

— Боже мой, отец, какие прекрасные слова вы говорите…

«Пройдет время, и я стану походить на своего спутника», — думал я. Когда я смотрю на него, мне кажется, что я вижу в зеркале себя таким, каким буду через несколько лет. Даже если когда-нибудь в пустыне или маленьком оазисе я сооружу часовню для изгнанников, чтобы молить бога о милости к несчастным голодным скитальцам пустыни, я буду таким же, как он, одиноким, изможденным, полуодичавшим человеком, у которого едва хватает сил жить в этом мире.

Пастухи говорили мне, что дети боятся изгнанников, одетых в грязные лохмотья. Бродяг с тонкими, как палки, ногами, которые, замерев от страха, — но дети об этом не догадываются, — смотрят на дома и людей.

Мы отстали от каравана и продолжали свой путь вдвоем. Примерно через неделю вдали на горизонте показалось белое пятно. Оно постепенно росло и превратилось в огромную белую крепость. Мы приближались к Блесбокскому оазису. Высокие зубчатые стены форта, словно мираж, вырисовывались на фоне голубого неба и желто-коричневого песка. Посреди безбрежной пустыни, подступавшей к самым стенам форта, крепость казалась сказочным замком. Чем ближе мы подходили к оазису, тем старик становился беспокойнее. Он несколько раз повторил, что долго находиться в оазисе запрещено, и мы в нем не задержимся.

Миновав высокие сводчатые ворота, мы вступили в оазис. Я был поражен, увидев, как он велик и райски прекрасен. Прохладный воздух благоухал ароматом, кроны финиковых пальм были так густы, что сквозь них едва пробивались солнечные лучи. Среди зеленых листьев рдели оранжевые грозди фиников. Кругом росла мимоза, фиговые и гранатовые деревья. У ног бежал ручей, и сквозь зеленоватую прозрачную воду просвечивало каменистое дно, где плавали рыбки.

На ячменных полях, окруженных каналами и плотинами, били фонтанчики, работали люди, одетые в белоснежные одежды. За укрепленными воротами начиналась деревня, где нарядные женщины с кувшинами на голове шли по воду.

Посреди деревни теснилось множество лавчонок, дальше во все стороны разбегались переулки с небольшими фермами и убогими глиняными домишками, которые составляли резкий контраст с окружавшей их пышной природой.

— Я знаю хорошее местечко, где можно отдохнуть, — сказал старик. — Видишь вон тот переулок? В конце его есть пустырь, огороженный каменным забором. Когда-то там была ферма. Теперь от нее осталась одна полуразрушенная конюшня. Я в ней несколько раз ночевал.

Мы пробрались в конюшню, вычистили стойло в углу, и старик отправился на базар. Вскоре он вернулся с мешочком кофе, древесным углем и спичками.

Когда я спросил, почему он не взял меня с собой, он сначала промолчал, а потом объяснил, что купить что-нибудь на базаре не так просто потому, что торговцы не любят изгнанников. И добавил немного погодя, что дети тоже к нам недружелюбны.

— Но не стоит беспокоиться, — сказал он мягко, — этот оазис не место для нас. Жители боятся солдат и полицейских и потому так плохо к нам относятся. Но в пустыне и в маленьких оазисах — все совсем по-другому. Не думай об этом… Завтра утром мы пойдем в форт. Ты отметишься у коменданта, получим свои деньги и снова уйдем в пустыню.

Проснувшись на следующее утро, я почувствовал запах кофе. Старик уже развел около конюшни костер и поставил на огонь кувшин с молоком.

— Уголь я приберег, — бодро сказал он. — Лучше взять его в пустыню.

Пока мы пили кофе, неподалеку собралась стайка детворы. Они с любопытством смотрели на нас, но появилась женщина и увела их. Мы слышали, как она бранила их за углом.

Потом в переулок заглянули несколько мужчин. Постояли на перекрестке, разглядывая нас, и ушли, не сказав ни слова. Вслед за ними появились двое мальчишек. Они подошли совсем близко, бросили в нас по горсти ослиного помета и убежали.

Старик поспешно сказал:

— Известное дело, дети. Они видят, как к нам относятся взрослые, и подражают им, не понимая, что делают. Пойдем. Надо поскорее закончить все дела и уйти отсюда.

По дороге к форту старик беспокойно проговорил:

— Хорошо бы не попасть на глаза комиссару Дерксену.

— Комиссару Дерксену?

— Это начальник местной полиции. Он очень злой человек. Наверно, потому, что пытается выдать себя за белого, а сам мулат. Глядя на него, действительно подумаешь, что он белый, но по документам он мулат. Это-то его и озлобило. Он говорит, что в его жилах не больше сотой доли негритянской крови и что она есть почти у каждого бура. Однако он не получает очередного повышения, и его жалованье гораздо меньше, чем могло бы быть.

Мы вышли на территорию крепости. Она представляла собой квадратную площадь, окруженную белыми зданиями с решетчатыми окнами. Повсюду ходили солдаты.

Возле одной крепостной стены выстроился ряд грузовиков и «джипов», возле другой — за колючей проволокой — стоял небольшой самолет.

— Вон та дверь, — сказал старик. — Постучи и входи, не дожидаясь ответа. И не нужно ничего говорить. Отдай только свой паспорт. Я подожду за углом.

Я сделал, как он сказал, и очутился в небольшой комнате. За столом друг против друга сидели два сержанта и что-то писали. Один из них взял мой паспорт и поднял голову, чтобы взглянуть на меня. Затем он встал и сказал, чтобы я следовал за ним.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж, и сержант показал мне на открытую дверь. Я вошел в нее и очутился в абсолютно пустой комнате. В ней не было ни стульев, ни скамеек, только голые стены.

Пока я стоял там и ждал, в дверь дважды заглядывали. Сначала это был мулат в белом костюме, потом солдат-африканец. Наконец за мной пришел черный служащий. Он сказал:

— Если тебе придется отвечать на вопросы, говори «господин комендант».

Мы долго шли по длинному мрачному коридору, время от времени освещаемому яркими лучами света, проникавшего через отверстия в потолке. Наконец мы оказались в комнате, такой же пыльной и пустой, как коридор, и я увидел уже знакомого мне мулата в белом костюме и двух черных служащих. Они писали. Мулат сидел за большим письменным столом. У черных служащих столы были поменьше.

Потом меня повели дальше, и, когда я вошел в высокую белую дверь, мне показалось, что я вдруг очутился во дворце. Передо мной был огромный зал ослепительной чистоты, с прекрасной мебелью красного дерева, на которой стояли букеты цветов. На полу лежал богатый ковер, стены украшали гобелены, под потолком висели две сверкающие люстры. За огромными стеклянными дверями виднелся сад с клумбами и цветущим кустарником, обнесенный стеной. Воздух в зале был прохладен и чист.

Возле дверей в сад, за массивным столом с позолоченным письменным прибором, сидел одетый в светлый костюм человек лет пятидесяти. На нем были очки в золотой оправе. Его редкие светлые волосы, смазанные бриллиантином, были аккуратно зачесаны назад. Возле него стояла белая женщина. Она подала ему папку с документами, они обменялись улыбками, и женщина ушла.

Человек не смотрел на меня. Он небрежно подписал несколько бумаг, промокнул подпись позолоченным пресс-папье и закрыл папку. Потом взял мой паспорт, который служащий положил на край стола, и неторопливо перелистал. И лишь после этого поднял голову и оглядел меня с головы до ног. Затем вернул паспорт моему провожатому, тот дернул меня за рукав, и мы вышли.

Меня снова привели в ту комнату, где сидели два сержанта. Один из них поставил в моем паспорте штамп, не глядя протянул мне паспорт и махнул рукой, чтобы я уходил.

Когда я очутился на улице под палящим солнцем, у меня заломило в висках, закружилась голова, и я закрыл глаза, чтобы не упасть.

Не стоит обращать внимания, с горечью подумал я. Они выполняют свою работу. Нечего было надеяться, что они вдруг по-дружески заговорят со мной.

Я подошел к старику, но тут нас остановил полицейский-африканец и сказал:

— Вас вызывает комиссар Дерксен.

В глазах старика отразилось смятение.

— Пошли, — приказал полицейский.

Мы пересекли песчаный двор. Полицейский привел нас в комнату, где надо было ждать стоя. Там уже была одна негритянка, вскоре к ней присоединилась еще одна, потом появился мужчина в белом одеянии, по-видимому крестьянин из оазиса. Потом опять женщина. Всех их по очереди куда-то уводил служащий.

Когда мы прождали в комнате больше двух часов, служащий объявил:

— Комиссар Дерксен сейчас не может вас принять. Придите завтра утром.

Он знаком приказал нам идти.

— Я боялся этого, — сказал старик, когда мы вышли на улицу. — Он часто так делает. Я уже говорил тебе, что он озлоблен на весь мир.

Мы получили свои деньги в конторе у входа в крепость и провели оставшуюся часть дня в укромном уголке в тени раскидистых деревьев, а вечером отправились спать в свое убежище.

На следующий день мы снова долго ждали в пустой комнате, потом явился служащий-африканец и сказал, чтобы мы пришли вечером.

В пять часов он привел нас в большое ветхое и невообразимо грязное помещение, где за письменным столом, заваленным пыльными папками, пустыми бутылками и всевозможными объедками, сидел толстый неопрятный человек.

У него была смуглая оливкового цвета кожа и черные глаза навыкате, и его вполне можно было принять за португальского лавочника, каких немало в южноафриканских городах и поселках.

Комиссар Дерксен полистал наши паспорта, оглядел нас и проговорил резким тоном:

— Ваши паспорта не в порядке. Это просто удивительно, какие-то замусоленные бумажки вместо паспортов. Ты, — он указал на старика. — Ты родился в определенном месте и в определенное время. В твоем паспорте этого нет. Где ты родился?

— Я не знаю, — пролепетал старик.

— То есть как это не знаешь? Ты ведь где-то родился?

— Да, но я не знаю где. Вы можете считать меня подкидышем, если вам это угодно.

— Если мне это угодно! Мне ничего не угодно! Комендатуре необходимы точные данные. Вот и все. Так где же, позвольте узнать, нашли вашу персону?

— Я точно не знаю. Может быть, я даже и не подкидыш. Может быть, ребенком заблудился или что-нибудь в этом роде. Я помню себя с того момента, когда однажды утром проснулся в незнакомом месте от грохота огромных машин. По-моему, мне тогда было года три. Вряд ли меньше, иначе я оказался бы гораздо беспомощнее. А если бы мне было больше, я должен был бы запомнить дом, в котором жил до этого, или родителей. Так говорил мне священник в тюрьме. А я не помню ничего, что было раньше, до того, как я проснулся от грохота машин. По-моему, это были подъемные краны в Дурбанском порту, ведь я зулус, а большинство зулусов живет в Натале. И, кроме того, в Дурбане я работал, когда стал постарше. Но, возможно, это было и в каком-нибудь другом порту: в Порт-Элизабете, например, а может быть, и в Ист-Лондоне или в Кейптауне. Я помню, как я ездил зайцем в товарных вагонах или на крышах поездов, и, может быть, я таким образом приехал в Дурбан из какого-нибудь другого города, но вряд ли, потому что в других портах мало зулусов.

Дерксен заставил старика рассказать обо всей его жизни. Не только о том, как его посадили в тюрьму и затем отправили в пустыню, но и о том, как он жил в Дурбане, о жене и детях. Как их звали, как они выглядели, где они всей семьей жили, какая у них была мебель, какого цвета были стены и куда выходили окна.

Я пришел в ужас, когда понял, зачем комиссар все это делает. Он заставлял старика рассказывать о прошлом, чтобы причинить ему боль. Ведь изгнаннику надо забыть свое прошлое, иначе не достанет сил жить дальше.

В глазах старика стояли слезы. Покорно, тихим, прерывающимся голосом он отвечал на все вопросы: какие были глаза у жены, какие волосы у детей.

Потом Дерксен повернулся ко мне. Откинувшись в кресле, он произнес:

— А ты?

Мне пришлось рассказать о Софиатауне, о нашем доме, об улице, на которой он стоял, о саде, о наших родственниках и знакомых и, наконец, о том, что случилось с мамой и папой, с моими братьями и сестрами.

Уставившись на меня круглыми навыкате глазами, Дерксен неподвижно сидел за столом и слушал, время от времени требуя повторить некоторые подробности.

Все это продолжалось часа два. Затем он нас отпустил.

Возвращаться в пустыню было поздно. Солнце уже село, ворота заперли. Когда мы шли к своему убежищу, чтобы переночевать, старик плакал. Он шел и тихо всхлипывал.

Ночь выдалась темная и холодная. Я не мог заснуть и вышел на улицу. Было так темно, что я не видел собственной ладони.

Продвигаясь на ощупь вдоль стены, я вспомнил, что у нас есть спички, вынес из укрытия немного соломы и развел костер. Сразу стало теплее.

К костру подошел старик.

— Ты хорошо сделал, — сказал он, дрожа, и сел рядом.

Мы вместе стали поддерживать огонь.

— Тебе не кажется, что всего этого нет? — вдруг спросил он меня.

Я испуганно и удивленно посмотрел на него.

— Да, — ответил я, — действительно. У вас тоже бывает такое ощущение?

— Да. Поэтому я ношу с собой горсть песка, — сказал старик и достал из кармана горсть песка. — Песок — это что-то осязаемое, — продолжал он. — Уж он на самом деле существует. Берешь его в руки и понимаешь, что это реально. Видеть и слышать — еще ничего не значит. Видеть и слышать можно и во сне, но вот осязать во сне мне никогда не приходилось. У других это, может быть, и бывает, но у меня — нет. Мне никогда не снилось, что я трогаю что-то руками. Поэтому я и беру с собой песок, когда прихожу в оазис. В пустыне в этом нет нужды. В пустыне лучше. Там никогда не бывает так темно и тихо. Там слышны голоса зверей и завывание ветра. Ветер можно не только услышать, можно почувствовать его прикосновение и понять, что все происходящее реально.

Мы сидели рядом, протянув ладони к огню. Я слышал, что старик рассказывал Дерксену, он слышал, что рассказывал я, но мы не говорили об этом.

Мы были вместе. И радовались тому, что мы вместе. Это главное. В полуразрушенной конюшне нам было страшно, но вот теперь мы вместе сидели у костра, и нам не было больше страшно.

А потом наступило утро. О боже, как это было хорошо!..

Как только в предрассветных сумерках стали видны очертания домов, мы потушили костер и собрали пожитки. Быстрыми шагами, с радостно бьющимся сердцем мы устремились к выходу из оазиса.

Ворота уже открыли, но шлагбаум еще не был поднят. Мы стояли под сводами ворот и смотрели, как на востоке светлел горизонт и окрашивался в темно-зеленый цвет. Перед нами лежала бескрайняя светло-желтая равнина, куда мы так страстно стремились из темноты.

Когда солдат открыл шлагбаум и убрал с прохода колючую проволоку, старик потянул меня за руку. Его глаза радостно сияли. Мы вышли из ворот и быстро зашагали вперед, словно спешили навстречу своей свободе.