Мне хотелось со всеми на свете поделиться своими планами. Рассказать о них крестьянам в тех деревнях к западу от Питермарицбурга, в которые я ездил в качестве миссионера; пожилому священнику в Ундерберге, пообещавшему в случае необходимости засвидетельствовать, что я долгое время оставался с ним. Мне хотелось рассказать, куда я иду, и молодому пастуху, который три ночи вел меня вокруг Хаймвиля к деревне, где находилась ферма Сэма Вилея.

В последнюю ночь, около трех часов, мы вышли на горное плато. Пастух ткнул пальцем в темноту под нами.

— Вон там серебрится лента дороги. Она огибает долину, и подходит к деревне снизу, с другой стороны.

— А где мост через реку?

— Вон в той стороне.

— А церковь там есть?

— Да.

— Куда она смотрит фасадом?

Он положил на землю продолговатый камень и сказал:

— Так стоит церковь. Здесь — фасад.

Это совпадало с тем, что я помнил. Я протянул ему обещанную плату, и мы расстались.

Мне нужно было знать, как стоит церковь, чтобы определить, где находится ферма Сэма Вилея. Я мысленно представил зеленый склон, по которому словно белые точки были разбросаны небольшие фермы, и среди них выше всех ферму Сэма Вилея.

Это было курортное местечко с гостиницами для отпускников и яхтами на горном озере. Африканского квартала здесь не было. Африканцы, работавшие поденщиками на фермах, жили в хижинах на земле фермеров.

— В этих местах черных можно встретить только поденщиками, — говорил мне как-то Сэм, — и лишь в поле или на пастбище. Помни об этом, если тебе придется когда-нибудь приходить сюда, и позаботься, чтобы на тебе была потрепанная одежда. Или приходи ночью. Пробирайся там, вдоль реки, а потом через сосновый лес.

Я спустился по горной тропе к дороге и вскоре услышал шум водопада. За мостом я свернул с дороги и по берегу реки дошел до соснового леса. В лесу было так темно, что приходилось пробираться чуть ли не на ощупь, однако вскоре я достиг пастбища на склоне горы, перелез через плетень и по пастбищу взобрался на холм.

Когда впереди забелела ферма, я вспомнил, что должен свернуть влево. Потом выйти к другой ферме с тремя высокими длинными сараями, затем к ферме с часами на башне.

И вот показались высокие сараи, а через некоторое время — башня с часами. Залаяла собака. В темноте ее лай звучал так громко и зло, что я испугался и постоял, выжидая, пока пес успокоится.

За ручьем начинался сад Сэма Вилея, и сквозь деревья виднелся его дом. Сэм учил меня, показывая на окно своей спальни: «Подойди к этому окну и громко постучи, чтобы я побыстрее проснулся и собака не слишком долго лаяла».

Пробираясь между фруктовыми деревьями, я все ждал: вот сейчас залает собака. Но она почему-то молчала.

Я открыл калитку в огород и пошел между грядками. Передо мной был задний двор фермы, дверь и справа от нее решетчатое окошко, в которое надо было постучать.

Собака все не лаяла. Я в нерешительности стоял в конце двора, недоумевая, почему она молчит. Пес, несомненно, слышал мои шаги. Его конура должна быть где-то здесь.

Я двинулся через двор, направляясь к окну. Впереди белела стена дома, справа был сарай, слева сложенные в поленницу дрова.

Было так тихо, что я вдруг испугался, сам не зная чего. Теперь я отчетливо различил собачью конуру на фоне белой стены, осторожно приблизился к ней и увидел, что она пуста.

И только тут я с беспокойством подумал, что Сэма может не быть. Эта мысль раньше мне совсем не приходила в голову. Я так мечтал о встрече с Джессе, что не думал ни о чем другом.

Бросившись к окну, я постучал в него и приглушенно позвал:

— Мистер Вилей! Мистер Вилей, вы дома? Это я, Давид, брат Джессе. Мистер Вилей!

К своей радости, я услышал шорох в доме. Зажегся свет, послышались шаги, скрип отодвигаемого засова. Затем дверь открылась и сноп света ударил мне в глаза. Из дому выскочили два человека. Ослепленный, я не успел их рассмотреть. Они втащили меня внутрь и снова захлопнули дверь.

В хорошо знакомой мне гостиной с двумя тростниковыми креслами у очага я увидел, что это полицейские.

Один из них с такой силой ударил меня по лицу, что я упал, а второй два раза стукнул резиновой дубинкой.

Затем они вывернули мои карманы и проверили документы.

— Ты священник? — нерешительно спросил один.

— Да.

Что произошло с Сэмом и Дороти Вилей, с тревогой спрашивал я себя, и вдруг мозг пронзила страшная мысль: «А что с Джессе?» Сэм был его связным. Это он переправлял людей через границу в Басутоленд. Теперь в его доме полицейские, они устроили здесь засаду.

Пока полицейские допрашивали меня, как я попал сюда, я неотступно думал: если они знают, что Сэм партизанский связной, они наверняка пытали его, чтобы он сказал, где Джессе.

Я так был поглощен своими мыслями, что не услышал очередного вопроса полицейских, за что получил оглушительный удар дубинкой по голове. Они спрашивали, от кого я узнал, где находится Джессе. Поскольку я не мог назвать Яна ван Баарле, то сказал, что Джессе сам сообщил мне об этом.

— Каким образом? — спросили они.

— В письме.

Полицейские мне не поверили и, требуя, чтобы я назвал связного, избивали до тех пор, пока я не потерял сознание. Тогда они привели меня в чувство, вылив на голову ведро холодной воды, и спросили, что я собирался делать в Басутоленде.

Обдумывая ответ, я лихорадочно соображал, знают ли они, что Джессе в Басутоленде, или задают этот вопрос потому, что неподалеку граница?

И тут до меня дошло, что они почему-то не спрашивают о том, где Джессе. Я похолодел от ужаса. Значит, они все знают. Иначе они уже давно спросили бы, где он находится. Тут один из полицейских сказал:

— Мы знаем, где прятался твой брат, и уже поймали его. Так что не дрожи от страха, что мы будем спрашивать, где он. Нам надо только, чтобы ты назвал имя. Всего одно. Имя кого-нибудь из вашей шайки, хотя бы того, кто сообщил, что твой брат скрывается в горах Басутоленда. Можно и кого-нибудь другого. Все равно. Только одно имя. Это в твоих же интересах. Больше нам от тебя ничего не надо. Тогда на суде мы скажем, что ты сотрудничаешь с нами. Если же ты этого не сделаешь, у тебя не будет шанса оправдаться. Да и сейчас так достанется, что света невзвидишь.

Я молчал. Они били меня, пинали ногами, швыряли из одного угла в другой.

Их замысел прост, подумал я. Они скрывают, что схватили Джессе, чтобы выловить остальных.

Через некоторое время один из полицейских пробормотал:

— Да, возможно, он узнал об этом от него самого. В конце концов, он его брат. — И они заперли меня в чулан.

Когда рассвело, меня отвезли в тюрьму в Йоханнесбурге. Сначала я ждал несколько часов в том же помещении, где нас держали после баскетбольного матча в Парктауне. На скамейках вдоль стен сидело еще человек тридцать африканцев. Затем меня отвели в большую камеру на первом этаже, и здесь я увидел Сэма Вилея, Яна ван Баарле и Дингаана. Кроме них, в камере было еще человек десять молодых африканцев.

— Поздравляю, — произнес Ян ван Баарле, — выходит, тебя тоже поймали.

Он сидел вместе с Сэмом Вилеем и Дингааном на полу, прислонившись спиной к стене.

— Да, я хотел пробраться к Джессе.

Ян, должно быть, заметил в моем взгляде испуганный вопрос, потому что сказал:

— Джессе жив, успокойся.

— А Пьер?

— Убит.

— Где Дороти? — спросил я Сэма.

— В женской тюрьме, я думаю, — ответил он вполголоса.

Он один выглядел спокойным. Ян ван Баарле взглянул на меня и проговорил:

— Вот всему и пришел конец.

— Как они узнали?

— Так же, как везде.

— Предательство?

— А что же еще? Нельсона предали. Джессе предали, За донос на таких людей, как Нельсон и Джессе, платят сотни тысяч. Можно сразу стать обеспеченным на всю жизнь. Они могут позволить себе это. Они богаты. Весь мир торгует с ними.

— Кто же это сделал?

Ян пожал плечами. Сэм Вилей рассказал, что ехал к Джессе на «джипе» с четырьмя молодыми африканцами. Они были примерно в миле от его убежища, когда увидели самолеты. Потом на плато возле горы стали спускаться парашютисты.

— Я пробовал развернуться и спрятать «джип» в скалах, — сказал он, — но они заметили нас с воздуха и обстреляли. Двое наших парней были убиты. Солдаты продолжали стрелять и повредили «джип». Потом показался бронетранспортер, и нас схватили. Солдаты и бронемашины окружили гору плотным кольцом, а в небе беспрерывно летали истребители. Потом мы услышали, как объявили в микрофон, что всех пощадят, если Джессе Пондо сдастся, и дали пятнадцать минут на размышление. Через четверть часа в расселине между скалами появился Джессе. Ему приказали поднять руки и медленно идти к зеленому флагу. Возле одной из бронемашин стоял человек и размахивал зеленым флагом. Там же был и другой — с микрофоном. Джессе подошел, и они надели ему наручники. Джессе увидел меня. «Кто?» — спросил он. Я ответил, что не знаю. Тогда он сказал: «Я так и думал, что это случится. Но все-таки мы должны были попробовать».

Ян Баарле слушал рассказ Сэма, упершись взглядом в пол. Теперь он поднял голову и произнес:

— Он хорошо сказал. Так же, как и все мы, Джессе знал, что рано или поздно нас предадут, и все же считал, что мы должны были попробовать. Это важно. Я толком не понимаю, за что нам надо было бороться. Наверно, за справедливость. Каждый должен был сам решить, что ему делать, и следовать этому решению. Только так должен поступать честный человек. Только тогда совесть будет чиста.

— Да, именно так, — сказал Сэм Вилей. — Подписываюсь под этим. Я всю жизнь делал то, чего с удовольствием не делал бы, но иного выхода не было. — И добавил: — Они обещали, что пощадят всех остальных. Поэтому Джессе и сдался.

— И не выполнили своего обещания? — спросил я с замирающим сердцем.

— Нет. Они хотели взять Джессе живым и даже не собирались его пытать. Может быть, немного помучить, как всех остальных, но так, чтобы это не было слишком заметно. Ян думает, что его не приговорят к смерти.

— Недобрая слава расистов ЮАР растет, — сказал Ян. — Весь мир против них, и им хочется как-то обелить себя. Я слышал от знающих людей, что ни Нельсона Манделу, ни Уолтера Сисулу, ни Гована Мбеки не будут приговаривать к смерти. Их обрекут на пожизненное заключение. Они сделают это, чтобы сказать миру: «Посмотрите, какие мы гуманные, мы даже не вешаем террористов». Думаю, что именно поэтому они хотели взять Джессе живым. Чтобы судить его и чтобы все видели, что его не приговорили к смерти. Иначе я не понимаю, почему они не сделали с Джессе то же, что и с остальными.

— А что они сделали с остальными?

— Они сровняли гору с землей, — сказал Сэм глухим голосом. — Стреляли из четырех пушек, пока все гроты не рухнули.

Бледное лицо Яна ван Баарле исказила гримаса страдания. Дингаан и другие африканцы застывшим взглядом смотрели перед собой.

— И подобное делают люди, — сказал Сэм. — Сначала удивляешься, потом начинаешь понимать: такие уж мы существа. Человек способен на самые низкие поступки, если это ему выгодно. Чтобы не потерять уважение к самому себе, ты решаешь не быть на них похожим, говоришь: я никогда не буду участвовать в их грязных делах. И это приносит облегчение.

— К сожалению, ты недолго будешь им наслаждаться, — мрачно возразил Ян. — Они не дадут никому быть честным. Невозможно быть не таким, как они. Как только это заметят, тебя уничтожат.

— Меня это не волнует, — спокойно ответил Сэм.

Дни шли за днями. Мы по-прежнему сидели в большой камере. В ней прибавилось еще шесть молодых людей, которых поймали на ферме Сэма.

Через несколько недель в газетах появились сообщения об аресте Джессе и о готовящемся судебном процессе над ним.

Я пытался добиться встречи с братом, но мне не разрешили. Священника, который когда-то позволил мне присутствовать при казни Тома, в тюрьме больше не было. Сменивший его молодой пастор, выпускник Стелленбоса, выслушал меня и ушел, ничего не ответив.

Затем начался процесс. Он тянулся месяцами. Нас много раз вызывали на заседание суда, и я надеялся, что когда-нибудь мне посчастливится встретиться с Джессе. Но этого не случилось. Я видел в суде Уолтера Сисулу и Гована Мбеки, слышал блестящую речь Нельсона Манделы, заявившего, что он не признает законов, исходящих от парламента, в котором не представлен его народ.

Я не видел Джессе и тогда, когда по нашему делу выносился приговор. Поскольку мне не было предъявлено обвинения в государственной измене, меня не вызвали на заключительное заседание суда.

Я даже не смог ни с кем попрощаться, так как не знал о дне вынесения приговора. Только поздно вечером, когда Ян ван Баарле, Сэм Вилей и другие не вернулись в камеру, я понял, что процесс окончился. Как и предполагал Ян, всех приговорили к пожизненной каторге и отправили на самолете на остров Роббен — в океане, к западу от мыса Доброй Надежды.

Дингаан еще два дня оставался с нами в камере, а потом за ним пришли, и больше я его не видел. Через три недели — за это время камера целиком наполнилась новыми арестантами — я предстал перед белым чиновником. Полистав мое дело, он объявил:

— Учитывая духовный сан, мы не приговариваем тебя к тюремному заключению. Но вина твоя тяжка. Ты злостно нарушал законы.

Он подписал какую-то бумагу, закрыл мое досье и произнес:

— Ты подлежишь изгнанию.

Я спросил, что это значит, но чиновник не удостоил меня ответом. Он сделал знак рукой, чтобы я уходил.