Завтра наступило слишком быстро, и смелости я в себе не нашла. Только через пару дней, когда все осмыслила, переосмыслила и решила что нет, я не хочу быть для Малакая невестой просто по договору, открылась ему.

В тот же день после занятий, с которых он вообще пытался меня забрать, но я воспротивилась, Малакай отвез меня к менталисту, и тот подтвердил, что мозг функционирует так, как должен. Но ответить, что это было такое, так и не смог. Травма, как и говорил ранее, вызванная сильным воздействием со стороны напавшей на меня души.

Покопавшись в моих воспоминаниях, он отпустил меня, а сам закрылся в кабинете, куда пригласил Малакая. Их разгоор я подслушать не смогла. Чокко тоже пытался узнать, чего они там так долго, и когтями царапал дверь.

— Что он сказал? — спросила я у Малакая, когда мы покинули это место.

— Ничего, — ответил он.

С тех пор, как он узнал об этом, был очень задумчив, и мне так безумно сильно хотелось узнать, что происходит в его голове.

— Вы больше двадцати минут о чем-то говорили, — заметила я.

Малакай собирался ответить, но нахмурился и передумал. Меня же так и подмывало спросить, думал ли он о том, что я вспомнила про тот поцелуй. Казалось бы, меня должна была волновать серьезность ситуации и вопросы, почему я лишилась памяти именно о нем, но я думала о том поцелуе и Малакае. Глупо.

По дороге в академию Малакаю позвонили, и я мельком услышала про фантома. Когда жених закончил разговор, решила нарушить повисшую тишину:

— Что-нибудь удалось узнать от этой гадости?

Он не посвящал меня в ход расследования, что неудивительно, а я безумно хотела знать, зачем и почему эта злобная душа убивала невинных и что ей нужно было от меня.

— С ней работают — это все, что я могу сказать.

Другими словами, она слишком сильная, чтобы заставить ее говорить. Как и утверждал Малакай до того, как решили ее пытать.

Мы вернулись в академию и прежде, чем Малакай ушел, предупредил, что наши индивидуальные занятия никто не отменял. Так что уже завтра мы увидимся в том же месте, где он провел первый урок эгд лично для меня.

Завтра выходные, и как мы договаривались с Оли, она пришла ко мне. Я с улыбкой встретила ее, когда открыла дверь, и Скитти, который снова ругался с Чокко, тут же забыл про енота.

— А я не с пустыми руками! — объявила Оли, заходя в комнату.

Когда она показала бутылку вина, я улыбнулась еще шире. Спиристам запрещался любой алкоголь на территории академии, и протащить его можно было только контрабандой через старшекурсников.

— Как? — спросила я, взяв в руки бутылку явно дорогого вина.

— Мой старший брат учится на выпуском курсе. У них сегодня какая-то закрытая вечеринка только для избранных, и я шантажом забрала у него эту прелесть.

— Шантажом? — спросила я, достав из стеллажа две чайные чашки.

Другой посуды у меня тут не было, так что пришлось пить с них. Так же я недавно была в кафетерии, где взяла разных вкусностей, ягод и фруктов, так что чем заедать вкусное, но горьковатое вино у нас имелось.

— Сейчас запрещены любые сборища, — откусив половину клубники, напомнила Оли. — Но старшекурсникам как обычно фиолетово. Я пригрозила выдать их, если он не пожертвует своим любимым вином.

— Коварная женщина, — заметил Скитти.

Я разлила вино по чашкам, и мы с Оли чокнулись, выпив за знакомство и завязывающуюся дружбу. Не хватало Лиама, но отчего-то у Олеандр и Лиама были напряженные отношения, и общей компанией они никак видеться не хотелось.

Той ночью я узнала почему. Лиам и Оли были помолвлены. В этом королевстве, как и во многих странах старого света, договорные браки были распространенным явлением. Что меня удивило, так это то, что о них никто не знал.

Хотя… Это мы с Малакаем персоны слишком знаменитые, а эти двое хоть и богаты, но не из высших.

Стоит заметить, что мне еще повезло с женихом, потому что он был адекватным, не жестоким и вполне нормальным. И более того, я надеялась, что этот брак будет счастливым и полным любви. А уж когда выпила, перестала сомневаться в этом.

Уже изрядно выпившая, я поделилась всем с такой же охмелевшей Оли, и она заключила, что если я его люблю, то мне нельзя сдаваться. Особенно после такого горячего поцелуя. Скитти ее поддержал.

— Жизнь должна быть полна любви!

— А как же ты? — улыбнулась я.

— А я дождусь тебя после смерти!

Оли подавилась, брызнув вином, и в шоке уставилась на скелета.

— Что? Я всегда был терпеливым, — улыбнулся он зубами, вспыхнув магией в глазах.

Оли ушла глубокой ночью. Не скажу, что вино сильно дало в голову, но я чувствовала себя окрыленной и готовой покорять непокоримое — Малакая Блэквуда! Так что сейчас я в компании Скитти и Чокко шла к жениху.

Чтобы не породить лишних слухов, я скрылась за пологом невидимости, который несколько раз чуть не сорвали Скитти и Чокко, которые не могли поделить, кого я люблю больше.

— Вы меня проводили, теперь можете возвращаться обратно, — сказала я, передавая Чокко Скитти, у которого отвисла челюсть.

— То есть как? — вернулся к нему дар речи, когда я постучала в дверь.

— Я хочу серьезно поговорить со своим женихом. Без лишних ушей.

— Мэви! — воскликнул Скитти. — Такие разговоры должны состояться только после замужества!

В этот момент дверь открылась, и хмурый Малакай, увидев меня, нахмурился еще больше. Если это возможно.

— Мэвис. Ты что тут делаешь?

— Соскучилась! — улыбнулась я широко и втолкнула растерянного жениха обратно в комнату, захлопнув дверь перед носом Скитти и Чокко.

Оттуда сразу прозвучали возмущенные чириканье, крики и брань.

— Мэвис, — недовольно сказал Малакай.

— Да, Кай? — Я привалилась спиной к закрытой двери, убрав руки за спину.

Мне так сильно хотелось подойти к нему ближе, обнять, ощутить на собственной коже его эфир, потрогать руками твердые мышцы. Может, я была пьяна сильнее, чем думала. Или меня пьянила его близость.

— Почему ты тут? — Он принюхался, и морщинка на лбу стала глубже. — Ты что, выпила?

— Если только чуть-чуть.

На его скулах забегали желваки. Малакай никогда не был рьяным блюстителем правил, однако к спиртному на территории академии относился серьезно, потому что оно ослабляло бдительность спиристов, что было крайне опасно.

— Мэвис.

— Давай ты прочтешь мне нотации позже, милый? — Я подошла к нему и осмелилась положить ладони ему на грудь.

Он собирался что-то сказать, посмотрев вниз, на мои руки, но у нас у обоих перехватило дыхание, когда наш эфир соприкоснулся, и зрачки Малакая заполнили радужку. Он сглотнул, из-за чего ярко выраженный кадык дернулся.

— Мэвис, — голос его прозвучал чуть ниже.

— Да? — Я скользнула руками выше, и он мягко перехватил их, но не убрал со своей груди.

— Как много ты выпила?

— Не так много, не волнуйся. Я отдаю отчет своим действиям.

Я встала на цыпочки и обняла его руками за шею, и тогда Малакай остановил меня, но застыл, не успев отойти, когда я сказала:

— Я вспомнила и тот поцелуй, Кай.

Время остановилось, и на помещение опустилась тишина, в которой мое сердце билось слишком громко. Оглушительно. У Кая тоже сердечный ритм сошел с ума — я почувствовала это, когда он отпустил мои руки, и ладони вернулись на его твердую теплую грудь.

Сейчас на нем была простая одежда — черная рубашка, расстегнутая на несколько верхних пуговиц и брюки. Рукава были закатаны до локтей. На одной руке как обычно была перчатка, под которой, как я знала, прятались шрамы от ожогов.

Спустив руки к его ремню, я зацепилась за него пальцами и притянула Малакая еще ближе.

— Я помню, каким жадным ты был.

— Мэвис, — к нему вернулся дар речи.

— И я помню, что ты мне говорил.

— Это было…

— Ошибкой? — перебила я его. — Сомневаюсь.

— Да, ошибкой. Я был не в себе, — и тем не менее сейчас он снова посмотрел на мои губы.

— Докажи, — я не отступлю, пока он не докажет мне обратное.

Потому что я чувствовала это в ту ночь. Он тоже хотел меня. Тоже чувствовал это особенное притяжение.

м Докажи, что не чувствуешь ко мне того, что и я, и тогда я уйду.

— Мэвис, — процедил он. — Ты сейчас пьяна. Ты не понимаешь, что говоришь.

— Нет, Кай. Я прекрасно понимаю. Я бы пришла к тебе в любом случае, просто позже, потому что еще та трусиха. Потому что боюсь сказать, как сильно люблю тебя.

У него перехватило дыхание. Эти слова так легко, естественно сорвались с моих губ, что удивили бы и меня, но я устала бояться. Я шла сюда с одной целью.

— И ты тоже трус. Почему ты боишься признать, что тоже неравнодушен? Почему ты…

Его губы накрыли мои, и все связные мысли растворились.

— М-м-м…

Я растворилась в нем. Исчезла. Просто пропала.

Поцелуй вышел жадным, почти отчаянным, словно Малакай долго сдерживал себя и теперь отпустил все барьеры. Он прижал меня к двери, впечатал в твёрдую поверхность, и меня окутал жар его тела, запах, эфир. Даже через одежду я так остро чувствовала его, словно ее не было.

Руки Малакая скользнули по моей спине и опустились ниже, сжимая попу, притягивая мои бедра к его. Я выдохнула тихий стон ему в губы, когда почувствовала приятное давление его эрекции на вершину моих бедер.

Мои пальцы вцепились в его рубашку, сминая ткань у груди. Я боялась, что он может закончить все это страстное горячее безумие, и просто не могла отпустить. Не могла позволить лишить меня того, чего я так долго хотела.

Его дыхание смешалось с моим, горячее, прерывистое. Я так же жадно отвечала на поцелуй, хоть и не имела большого опыта. С ним я действовала интуитивно. Отвечала и реагировала так, как чувствовала, и от этого Малакай, кажется, испытывал не менее приятные ощущения, что и я. Сейчас, когда я царапнула ногтями по коже его головы, сжимая волосы, и прижалась бедрами к нему ближе, он издал гортанный стон.

Губы горели, сердце колотилось, отдаваясь эхом во всем теле, а эфир вокруг нас трепетал, сплетаясь в единое целое. Я ощущала, как его магия сплетается с моей крепче, не агрессивно, а нежно, не с таким голодом, с каким поглощал меня Малакай. Потому что мой эфир он уже пробовал не раз, а меня — никогда. Кроме той ночи.

Малакай слегка отстранился, но лишь на мгновение, чтобы вдохнуть и чтобы скользнуть губами вдоль моей скулы, к виску, а затем снова вернуться к губам и поцеловать, но уже медленнее, глубже.

Его пальцы запутались в моих волосах, слегка оттянули голову назад, открывая шею. Поцелуй стал другим, не менее страстным, но более властным, уверенным, всепоглощающим, медленным, а не лихорадочным.

Время потеряло смысл. Не существовало ни академии, ни правил, ни помолвки, ни страхов. Только он, его дыхание на моей коже, его руки, скользящие вдоль позвоночника, его губы — горячие, требовательные, жадные.

Я обвила руками его шею, притянула ближе, отвечая на каждое движение, отдаваясь моменту целиком. Пальцы снова зарылись в его мягкие пепельные пряди, и Малакай издал низкий звук -то ли стон, то ли рык — и сжал меня ещё крепче, почти до боли, но это только разожгло огонь внутри.

Его язык коснулся моих губ, и я разомкнула их, впуская его глубже. Поцелуй стал ещё более интимным, почти запретным. Таким, что голова кружилась сильнее, чем от выпитого вина.

Когда он наконец оторвался от моих губ, мы оба тяжело дышали. Его глаза, почти чёрные от расширившихся зрачков, смотрели на меня так, будто он сам не верил в то, что только что произошло. Я провела дрожащей рукой по его щеке.

Он не отпустил меня. Вместо этого его лоб прижался к моему, а дыхание пощекотало кожу. Мы стояли так несколько долгих секунд, приходя в себя, возвращаясь из этого вихря чувств в реальность — но ни один из нас не хотел её принимать.

Потому что в ней придется столкнуться с последствиями моих действий и, наконец, поговорить.