Сказать, что я проснулась — это слишком громко. Я вынырнула из сна и боли, сжимающей мою голову. Сквозь громкие, орущие голоса, сквозь туман. Я не смогла поднять не то, что голову, я не смогла пошевелить рукой. Каждый вздох, каждый удар сердца отражался новой взрывной волной. Я не засыпала, я теряла сознание, проваливаясь в пустоту и на мгновение ощущая облегчение.

Спасительные таблетки были так рядом, но я не могла дотянуться до них, продолжая сжимать голову и пытаясь сломать череп. Меня трясло, к горлу подступала тошнота, а мозг сверлила только одна мысль — это конец.

Когда боль немного, совсем капельку, отпустила, я схватила блистер и выпила сразу две таблетки, а потом снова вернулась под одеяло, лишь бы не слышать голоса и звуки с улицы, которые только усиливали разрыв мозга. Я не понимала, сколько провела в агонии, но казалось, что целую вечность. И только боль немного отступила, я рискнула подняться с кровати, но тут же упала на пол, ударившись головой об полку. Сначала в глазах потемнело, а потом я снова провалилась в спасительную пустоту.

Я очнулась от дверного звонка, который только усилил боль. Я попятилась в угол, пытаясь спрятаться, закрыться, умоляя прекратить звонить. Зарывшись головой в руки, я сжалась в комок, не в силах ни подняться, ни пошевелиться. Я ощущала сразу все эмоции, понимая, что они вырвались через закрытые двери. И это было чувство давления и разрыва одновременно. Они сжигали меня изнутри, заставляя гореть все тело, все органы.

Шаги, раздавшиеся в прихожей, в голове прозвучали как взрыв. Я сжалась еще сильнее, размазывая по коленям слезы и сопли, которые даже не было сил вытереть.

— Оля? — его жалостливый голос сделал еще хуже, он был как удар молотком по старой ране.

— Уйди… твоя жалость… я не могу… — рыдала я, забиваясь в угол еще сильнее.

Он вышел, но тут же снова вернулся и сел рядом со мной.

— Все, я чист, давай мне руки.

Он силой оторвал мои ладони от головы и взял в свои руки. Он не жалел, но я ощущала другие его эмоции, более глубокие, о которых он, возможно, и сам не знал.

— Смотри на меня, — тихо сказал он, но я не могла поднять голову. — Я здесь, я спокоен.

С огромным трудом я подняла лицо, практически ничего не различая через отекшие веки.

— Чувствуешь? Я спокоен. — он сильнее сжал мои руки.

Голоса начали утихать, эмоции растекаться, снова оставляя после себя пустоту. Я медленно кивнула, практически не чувствуя себя.

— У тебя кровь, — прошептал он, отпуская мои руки.

Он поднялся и ушел, потом быстро вернулся и приложил к моей голове кусочек бинта. Я зашипела от боли, но не смогла вырываться. Я была как марионетка, у которой оторвали нитки. Мышцы не слушались, все тело охватила слабость.

Морозов сделал что-то типа повязки, потом подхватил меня на руки, уложил на кровать, накрыл одеялом и отошел. Веки тяжелели от усталости, сознание плыло, увлекая меня в сон.

— Не уходи, — прошептала я.

— Я здесь, — тихо ответил он.

Я тихонько похлопала по кровати рядом с собой. Он немного постоял, а потом аккуратно, продавливая под собой матрас, лег рядом. Я придвинулась к нему, уткнулась лбом в его руку и закрыла глаза. В этот момент я хотела, чтобы он просто был рядом, со своей холодностью, странной заботой, серьезностью.

Я проснулась от вибрации на его телефоне. Он быстро отклонил звонок, но я уже открыла глаза. Я лежала, не двигаясь, все еще прижимаясь головой к его руке. Он не ушел, он сторожил мой сон. Эта мысль грела меня, пока на ее смену не пришел стыд и осознание. Истинная я, та, к которой я привыкла, пробивалась наружу, подсказывая, что я вообще сейчас в невыгодном положении. И, не придумав ничего лучше, я ляпнула:

— А ты что разлегся? Преступники сами себя не арестуют.

Он вздрогнул, а потом издал короткий смешок.

— Я так понимаю, мне снова надо извиниться?

— Не мешало бы, — я улыбнулась.

Он поднялся с кровати, и я увидела, что он улыбается, удаляясь на кухню.

Тяжелыми руками я умылась и помыла голову, наблюдая, как стекает розовая вода с волос. Я хорошо приложилась головой о полку, чувствуя, как вода щиплет рану. Но эта боль была ничтожной по сравнению с той, что я пережила. Паша, хоть и научил меня прятать эмоции, не научил, как сдерживать их внутри.

Из ванной я вышла уже почти здоровая. С волос капала вода на футболку и на пол, но мокрые волосы освежали и практически убирали остатки головной боли. Почувствовав запах яичницы, я как магнитом притянулась к кухне. Но заходить не стала, остановившись в дверном проеме и наблюдая, как сильный, грозный и большой Морозов хозяйничает на моей кухне. Он что-то искал в холодильнике, потом гремел посудой и помешивая шкворчащую на сковороде яичницу. Потом у него зазвонил телефон, он выхватил его и, прижав плечом к уху, чтобы не занимать руки, начал говорить:

— Морозов. — помолчал. — Занят пока. — опять помолчал. — Сам разберись там! Что как маленький! — опять тишина. — Пришли мне я посмотрю. Попозже приеду. Да, все отбой.

Выругавшись, он убрал телефон в карман, подхватил сковороду и разложил яичницу по тарелкам. И когда повернулся с тарелками, увидел меня.

— Садись давай и ешь, — сказал он. — Как голова?

— Лучше, — выдохнула я, хватаясь за приборы. — Сколько время?

— Три часа почти. — он сел напротив меня. — Я зарядку привез.

— Как ты попадаешь в закрытый дом? — спросила я, отламывая кусочек яичницы.

— А он закрытый? У тебя все двери открыты! — пояснил он с укором в мою сторону.

Я доела яичницу и взялась за кружку с кофе.

— Спасибо, — тихо сказала я. — Я была готова пальцем выковырять себе мозг.

— Я видел. Ты давай прекращай с этими поглощениями.

— Я вчера разговаривала со своим тихим, он говорил убедительно, что это не они. И не эмпат. Похоже, это обычный смертный.

— Шикарно, — ответил он, вновь хватаясь за звонящий телефон. — Слушаю. — немного помолчал. — Еду.

Он быстро отпил кофе, уже поднимаясь и засунул телефон в карман.

— Еще одно убийство, — холодно сказал он. — Вечером заеду.

Я не смогла ничего сказать, только проводила его взглядом.