Утром я снова проснулась с дикой головной болью. Время показывало уже десять утра, но я не могла поднять голову с подушки. Если не я явлюсь в участок, то он точно поймет, что я скрываю что-то.

С трудом встав через разрывающую головную боль, я сразу выпила таблетку. Через силу умылась и собралась. Головная боль не проходила. Мозг били тысячи молоточков, так монотонно и противно, что я чувствовала, как он пытается избавиться от пытки, выдавив глазные яблоки.

Когда на часах было уже 11:30, я вышла из дома. Долго думала — вызвать такси или поехать самой, и выбрала второе. Чужие эмоции сейчас меня наверняка добьют, и голова взорвется прямо в машине. Я поехала медленно, стараясь не шевелить головой и реже дышать. Мне повезло, что был день, и дороги были относительно пустыми.

К участку я подъехала ровно в 12:00, ощущая, что голова стала чуть легче, но все равно еще болела. Зашла внутрь, отдала паспорт и назвала цель визита.

Ко мне вышел молодой полицейский лет двадцати, очень хорошенький на внешность. Его миловидное лицо походило на детское, и он наверняка пользовался вниманием у девушек. Он проводил меня в кабинет, который очень походил на комнату допросов в фильмах. Одинокий стол, три стула. На треноге стояла камера. Не хватало только зеркала. Воздух тяжелый, спертый, пропахший чужими страхами и признаниями.

Я села на одиночный стул, мысленно готовясь к разговору. Через минут пять в кабинет зашел Морозов и еще один полицейский. Весь его вид говорил о том, что он питается признаниями, и к тем, кто приходит в эту комнату, испытывает дикое отвращение. На лице презрение, даже раздражение, молодое лицо усыпано морщинами возле глаз и губ. Но я уцепилась глазами за его белую рубашку, которая была неправильно застегнута и пропущена одна пуговица. Злой и неряшливый.

— Воронова Ольга Павловна, — прочитал полицейский, открывая мое дело. — Зачитать вам ваши права?

— Не надо, — сказала я.

— Отлично. Значит, сразу к делу. — он еще раз пробежался по бумагам. — 12 августа к вам в дом проник человек, о чем вы сообщили в службу спасения. Этой же ночью был убит Бурко Олег Геннадьевич. Согласно вашим показаниям, с семьей убитого, в том числе, с его супругой, обвиняемой в убийстве, Бурко Ириной Олеговной, вы никаких отношений не имеете. Но потом вы передаете через ее мать, Ионову Елену Павловну, записку для обвиняемой. Далее…

— Можно сразу к вопросам? — взмолилась я, не в силах слушать его жесткий голос. — Я и так знаю, почему я здесь.

— А можно я буду говорить, что мы будем делать⁈ — рявкнул он.

Я промолчала. Морозов наверняка выбрал самого жестокого из своих подчиненных.

— Как минимум, уже два преступления произошли с участием фигуры в капюшоне, которую вы видели у себя. Еще в одном преступлении вы были замешаны косвенно, как пассажир. Таксист тоже утверждает про фигуру в капюшоне.

Его тон не терпел возражений. Жесткий, ледяной, настойчивый. Я думала о том, сколько же он выбил признаний даже у невиновных людей.

— И вы утверждаете, что эта фигура просто исчезает, и вы не видите как.

— Да.

— Кого вы покрываете, Ольга Павловна?

— Я никого не покрываю, я не знаю кто это. И я уже сто раз говорила… товарищу старшему следователю, что не знаю! — ответила я почти спокойно.

— А я думаю, что вы работаете сообща. В вашей записке заключенной говорилось, что Мы рядом. Кто мы?

— Друзья.

— Какие? Имена, фамилии, адреса! — он уже почти кричал и это убивало меня. Я чувствовал его ненависть, его злость, его отвращение, готовность разорвать меня прямо здесь.

Я молчала. Что я ему скажу? Что придумала эту записку и написала от балды?

— Отвечай!! — крикнул он и стукнул кулаком по столу так сильно, что я вздрогнула.

Его лицо было перекошено от злости, он смотрел на меня, не отрываясь. Его тяжелый взгляд приковывал меня к стулу, и я старалась не дышать, пытаясь сохранить самообладание.

— Я писала от себя! А мы — это все соседи! — прошипела я как змея, чувствуя эту ярость внутри себя.

— Кто такой человек в капюшоне⁈ — он стал еще злее, почувствовав отпор.

— Я не знаю!

— Я скажу, как было на самом деле. Человек в капюшоне — это вы. — он ткнул в мою сторону пальцем. — И чтобы убрать от себя подозрения, говорили о том, что он влез к вам в дом.

— Что за бред вы несете⁈ Никакой логики вообще!

Следователь даже замешкался на секунду от моей дерзости. Но меня поглощали его эмоции, его наглость и настойчивость, и он видел в моих глазах себя.

— Хорошо, а как было на самом деле? Кто ваш сообщник? — он смотрел на меня дикими, животными глазами, не отводя взгляд.

— Сообщник в чем, товарищ полицейский? — хмыкнула я, уже совершенно не ощущая страха. — У вас нет ни одной улики против меня, ни одного доказательства того, что я работаю с преступником.

— Ваше появление рядом с ними и есть улика! — рявкнул он.

— О боже, — я закатила глаза и откинулась на спинку стула, скрестив руки. — По-вашему, сначала я пугаю людей, а потом специально врезаюсь в них, чтобы разбить свою машину, голову и ребра!

Я демонстративно подняла футболку, оголяя живот и корсет. Они кинули взгляд и быстро перевели глаза на мое лицо.

— Вы что тут устроили⁈ — прошипел следователь, поднимаясь и приближаясь к моему лицу слишком близко, врываясь в мою личную зону.

Я не могла сдерживать его ярость, больше не было сил. Я готова была кинуться ему в лицо, лишь бы убрать подальше. Моя рука уже шевельнулась, чтобы оттолкнуть его, но я сдержала порыв, что стоило мне огромных усилий.

— Вы не представились и не показали документы! — со злостью сказала я, пытаясь защищаться законами.

Следователь хмыкнул, достал удостоверение и сунул мне под нос.

— Следователь, лейтенант Жорин Виктор Петрович. Так лучше?

— Намного, — прорычала я, — а теперь адвоката мне!

Они замерли.

— Адвоката захотела? — прошипел следователь. — Будешь его полдня ждать здесь!

— Адвоката! — повторила я, смотря следователю прямо в глаза.

— Я тебя сейчас за решетку посажу и будешь там ждать!

— На каком основании? — я встала. — Я задержана? Нет! Творите тут беззаконие и думаете, что вам все можно!

— Сядь! — рявкнул следователь.

— Мы на ТЫ с вами не переходили! — меня несло, и я не могла остановиться. — И почему у вас камера выключена? Чтобы показания выбивать так, как вам нравится? Так может пора уже физические методы применять⁈

Я кричала, чувствуя, как ярость прожигает меня внутри, как заставляет сердце биться так часто, что его едва удерживала грудная клетка.

Я медленно перевела взгляд на Морозова, который молчал все это время.

— Или может ты начнешь свои пытки⁈ Что у вас тут принято — иголки под ногти, лампу в глазах, паяльник⁈ Давай! Или у тебя есть еще какие-то методы⁈

Он смотрел на меня, и от его взгляда я почему-то успокаивалась.

— Я сказала всё, что знаю! Дальнейшее давление на меня только в присутствии адвоката!

Следователь посмотрел на Морозова, ожидая реакцию начальства.

— Отпускай ее, — тихо, но уверенно сказал он.

Я еще тяжело дышала, смотря на него. Он слегка стучал пальцами по столу, но выражение его лица не менялось. Взгляд острый, оценивающий, устремленный мне в глаза. За слепой яростью Жорина я не могла понять, что он испытывает, есть ли вообще у него эмоции.

— Но товарищ капитан… — попытался возразить следователь.

— Отпускай, я сказал! — почти крикнул Морозов.

Следователь скривился и направился к двери, затем он открыл замок ключом. Прежде, чем выйти, я остановилась на мгновение, еще раз посмотрела на него и спокойно сказала:

— И рубашка у вас неправильно застегнута!

Он тут же опустил взгляд на рубашку, а за спиной раздался короткий смешок.

Я вышла с трясущимися руками и ногами, понимая, что страшное позади, но еще чувствуя остатки чужой ярости. Она медленно покидала меня с каждым вздохом, оставляя после себя выжженную пустоту.

Я не смогла идти по коридору. Эти голоса в голове, усиливающие боль, были такими реальными, словно тысяча людей шептали на ухо. Я сползла по стенке, зажимая голову руками, пытаясь выдавить из себя эти голоса. В голове все перемешалось, мозги кипели, сворачиваясь от боли и давления.

— Вы в порядке? — услышала я над головой голос.

Нет, уйди, пожалуйста, не стой надо мной!

— Что случилось? — и снова голос, но уже знакомый.

Тяжелая рука легла мне на спину. И сделала только хуже. Где же этот ящик внутри головы⁈

А потом внутри что-то щелкнуло, и мне стало лучше. Не отпустило совсем, но уже не хотелось вонзить в голову сверло, чтобы уменьшить давление на мозг. Я поднялась, прищуриваясь от боли и пытаясь отгородиться от голосов.

— Может, врача? — Морозов стоял рядом, и его жалость, его обида вонзались в меня как острые ножи.

— Не надо, — буркнула я, развернулась и пошла на выход.

На улице я с досадой обнаружила, что машины нет. Я не стала искать другую и вызывать такси, а медленно побрела пешком. До дома идти было около часа, но я грела лицо под теплыми лучами еще летнего солнца, ощущая, что мне становится лучше.

Я шла по городу, рассматривая дома, деревья, магазины. Жизнь текла в привычном для нее темпе, и все казалось совсем обычным. И только я не была обычной. Я оказалась заперта в собственном теле, где-то настолько глубоко, что достать невозможно. Оказалась прижатой плитой из чужих эмоций, подавляющих настоящую меня. Но самое неприятное в этом — я не умела жить с эмоциями! Не нравилось чувствовать что-то кроме безразличия. Конечно, я не была совсем бездушной, какие-то эмоции я испытывала, но они были маленькими, тусклыми и незначительными.

Домой я вернулась с твердой мыслью больше никуда не лезть. Не общаться с людьми, не ходить в магазины, не ездить на такси. По крайней мере пока не научусь справляться с чужими эмоциями.