Шарлотта

Я почти решаю не идти.

Вот что хуже всего.

Сижу в машине возле клиники — двигатель все еще работает, — и смотрю на кирпичное здание так, будто оно меня лично оскорбило. Тест на беременность лежит в сумочке, завернутый в туалетную бумагу, словно нечто постыдное.

Две розовые полоски.

Слабые.

Но они есть. Мне почти не хочется в это верить, но обманывать себя не выйдет.

Я беременна. Кажется.

Телефон вибрирует, я опускаю взгляд, размыто вижу сообщение от Ашера, и отворачиваю экран.

Выключаю двигатель.

Если уехать прямо сейчас, можно сделать вид, что ничего не было.

Можно убедить себя, что я просто драматизирую, глуплю и все это лишь в моей голове.

Но месячные задерживаются.

И тело… ощущается иначе.

А если я и правда беременна, это так просто не исчезнет.

Захожу внутрь, пока не передумала.

В приемной пахнет антисептиком и лавандовым освежителем воздуха. Напротив меня женщина с малышом, который карабкается у нее на коленях. Рядом сидит мужчина с заметно беременной спутницей, его рука покровительственно лежит на ее бедре.

Я смотрю в пол.

Никому не сказала, что я здесь. Думаю, у меня случится инфаркт, если придется рассказывать маме, но где-то в глубине души хочется, чтобы кто-то был рядом.

Но Айви занята, а больше никого, кого бы я хотела видеть здесь, у меня нет.

Поэтому я никому не говорю.

Все будет хорошо. Что бы это ни было.

Не пишу Айви.

Не могу написать Ашеру.

Я не стану писать Леону.

Даже не позволяю себе как следует подумать о нем, произнести его имя в мыслях.

Когда меня вызывают, я иду за медсестрой, как на собственный приговор.

* * *

Сначала сдаю анализ крови.

Потом — УЗИ.

— Это стандартная процедура, — мягко говорит сонограф, будто чувствуя, как от меня исходит напряжение.

В комнате царит полумрак. Гель на животе холодный. Я смотрю в потолок, а не на экран.

Не хочу ничего видеть. Не хочу надеяться.

Или это разочарование?

Не знаю, что было бы хуже. Не знаю, что я чувствую.

Аппарат тихо гудит. Сонограф медленно, методично водит датчиком. Долгое время она молчит.

Именно тогда в груди все сжимается.

Тишина никогда не бывает нейтральной.

— Все в порядке? — наконец спрашиваю я, ненавидя то, каким тихим звучит мой голос.

Она замирает, чуть сильнее надавливает на одну сторону. Я вздрагиваю.

— У вас были боли?

— Только… спазмы, — отвечаю я. — И кровянистые выделения.

Она медленно кивает.

— Я позову врача.

Внутри все обрывается.

Врач не выглядит встревоженной.

От этого почти еще хуже.

Она придвигает стул к кушетке и складывает руки на коленях.

— Шарлотта, — мягко произносит она, — результаты анализа показывают, что уровень гормонов у вас падает.

Падает.

Я сглатываю.

— Что это значит?

— Похоже, у вас была биохимическая беременность.

Слова оседают во мне странно.

Биохимическая.

Словно это было не по-настоящему.

— Он прикрепился, — мягко продолжает она, — но развитие не пошло дальше.

В ушах звенит.

На мгновение я не могу понять, чувствую ли я облегчение или скорбь.

Я не пыталась забеременеть.

Не была готова. И сейчас не готова.

Я даже не уверена, что хотела стать матерью…

Но мысль о том, что мое тело попыталось, и все равно не вышло, выворачивает что-то глубоко внутри.

— То есть… его больше нет? — спрашиваю я.

Она кивает:

— Организм справляется с этим естественным путем. Возможно, выделения будут чуть обильнее обычного. Могут быть спазмы.

Естественным.

Словно это просто. Словно это не тихая утрата, о которой я не знала, пока все уже не закончилось.

Я смотрю на свой живот.

Он выглядит обычным.

Не похоже, что он на мгновение что-то вместил, а потом отпустил, позволив этому ускользнуть.

Врач колеблется.

— Есть еще кое-что.

Я медленно поднимаю голову.

Она слегка поворачивает экран ко мне, указывая на зернистое изображение, в котором я ничего не понимаю.

— Похоже, ваш овариальный резерв ниже, чем мы ожидали для вашего возраста.

Слова не сразу доходят до сознания.

— Простите?

Она сохраняет спокойный, размеренный тон:

— Вместе с анализом на гормоны мы провели тест на АМГ — он показывает запас яйцеклеток. Ваш значительно ниже среднего.

Значительно.

Ниже.

Комната будто становится меньше.

— Что это значит? — шепчу я.

Боюсь, что уже понимаю, о чем она говорит. Но, может, я ошибаюсь.

— Это может означать разное, — осторожно отвечает она. — Иногда это не требует срочных мер. Иногда указывает на сниженный овариальный резерв. Это может повлиять на фертильность.

Повлиять.

Я словно слушаю про чью-то чужую консультацию.

— Вы хотите сказать, что я не смогу иметь детей? — вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю его остановить.

Она не отвечает сразу.

Вот и ответ.

— Я хочу сказать, что это может оказаться сложнее, — наконец произносит она. — Чтобы узнать больше, нам потребуется дополнительное обследование. Возможно, лапароскопия для оценки состояния труб. Может быть, дополнительные исследования.

Операция.

Обследование.

Еще анализы.

Внезапно мое тело кажется сломанной машиной.

— Мне всего двадцать два, — говорю я и ненавижу, как по-детски это звучит.

— Я знаю, — мягко отвечает она.

Я киваю, будто что-то понимаю.

Но я не понимаю.

Не понимаю, как за какие-то пятнадцать минут я могу пройти путь от «возможно, беременна» до «возможно, бесплодна».

Не понимаю, как можно одновременно чувствовать и облегчение, и горе.

Не понимаю, почему в груди так больно, будто я потеряла то, чего даже не решила хотеть.

— Это из-за…? — я умолкаю на полуслове.

Она внимательно изучает меня:

— Иногда это генетика. Иногда — эндометриоз. Иногда — перенесенные инфекции. А иногда мы просто не знаем.

Мы просто не знаем.

Я снова киваю.

Киваю, будто делаю заметки.

Киваю, будто с этим можно справиться.

А внутри что-то трескается.

Это просто еще одно напоминание: мое тело, похоже, подводит меня на каждом шагу. Фигурное катание, а теперь вот это. Я даже не могу сделать то единственное, для чего, казалось бы, предназначена.

* * *

Позже я сижу в машине, двигатель выключен, стекла подняты.

Дверь клиники открывается и закрывается: другие женщины приходят и уходят.

Я смотрю на свое отражение в зеркале заднего вида.

Выгляжу как обычно.

Ничто во мне не кричит о том, что я «сломана».

Но я чувствую себя опустошенной.

Словно кто-то выскреб из меня все изнутри, оставив лишь целую оболочку.

Телефон лежит в подстаканнике.

Имя Айви — в самом верху списка сообщений.

Годами она была той, кому я рассказывала обо всем.

Каждую глупую мысль.

Каждое неудачное свидание.

Каждый страх.

Мой палец зависает над ее именем.

Что я вообще могла бы сказать?

Привет. Возможно, я не смогу иметь детей.

Привет. Я была беременна секунду, а теперь уже нет.

Привет. Я даже не знаю, грущу я или испытываю облегчение, но чувствую, будто мое тело меня предало.

Привет. Он был от твоего брата — а теперь ничего нет.

Я верчу телефон в руке, раздумывая, не отправить ли сообщение, спросить, не хочет ли она встретиться позже на катке.

Мама на работе, а Ашер сегодня возвращается с выездной игры, так что дома будет пусто — и, может, именно это мне и нужно: немного тишины.

Я пойду на каток после того, как команда вернется. Чтобы прочистить голову. Пусть холод и тишина станут для меня опорой, а завтра я поговорю с Айви.

Блокирую телефон. Не пишу ей.

Потому что, если я произнесу это вслух, это станет реальностью.

А если это станет реальностью, мне придется с этим жить.

И я не знаю, смогу ли.

В голове мелькает имя Леона.

Отгоняю эту мысль прочь.

Он не знает.

Он не должен знать.

Не тогда, когда я сама еще не понимаю, что все это значит.

Не тогда, когда я не знаю, оплакиваю ли я что-то или избегаю чего-то.

Не тогда, когда я не уверена, что я «сломана».

Не задумываясь, прижимаю ладонь к животу.

Сижу так, пока солнце не смещается на небе, а двери клиники не закрываются.

Затем завожу двигатель.

И еду домой одна.

* * *

Огни арены мерцают в ночной темноте, когда я въезжаю на парковку. Долго в машине не задерживаюсь, мне нужно отвлечься, и для этого мало просто смотреть на свое отражение и погружаться в мысли. Если я останусь сидеть, я начну думать. Если начну думать, меня затянет в водоворот. Поэтому я захожу внутрь.

Двери за мной захлопываются с тяжким эхом, которое отскакивает от стен почти пустого пространства.

Звук настолько пугает меня, что я наконец поднимаю взгляд.

На мгновение я не могу осознать то, что вижу, — картинка на секунду сбивает с толку.

Но потом все обретает четкость.

Ашер отстраняется от поцелуя.

Отстраняется… от Айви.

Руки моей лучшей подруги все еще сжаты в кулаки на груди моего брата. Его губы все еще близко к ее губам — настолько близко, что очевидно: я только что застала их за этим.

На миг мне кажется, что они поднимут глаза, увидят, что я все видела, и скажут — это не то, что я думаю.

Честно говоря, я и сама не знаю, что думаю.

Они быстро расходятся, смеются, задыхаются от смеха, и бросаются к коридору, ведущему к раздевалкам, будто прячутся от кого-то.

Прячутся.

Арена тихо гудит вокруг меня.

Я просто стою на месте.

Холод не ощущается.

Лед мерцает под огнями.

Что я только что увидела?

Мысли начинают заполнять пробелы раньше, чем я успеваю их остановить.

Это Ашер ей помогает.

Это из-за Ашера она была так отвлечена.

Почему она мне не сказала?

Как долго они это скрывают…

Я обрываю мысль, не дав ей завершиться.

Прежде чем мысль успевает превратиться во что-то уродливое.

Я все еще смотрю на то место, где они стояли, будто могу силой воли вернуть их обратно, чтобы спросить: что происходит? Что все это значит? Почему они ничего не сказали?

И вдруг я чувствую себя так, словно оказалась не в том месте. Не в то время. В чужом моменте.

Они меня не видели.

Они не знают, что я здесь.

Я не окликаю их.

Не иду за ними.

Разворачиваюсь.

Двери снова хлопают, когда я прохожу сквозь них, на этот раз звук кажется еще громче.

Я не оглядываюсь.

Сажусь в машину.

Еду домой.

Молча.

И не плачу.

Потому что если заплачу, придется признать, что сегодня я что-то потеряла.

А я даже не знаю, что именно.

Не понимаю, грустно ли мне оттого, что, кажется, я теряю лучшую подругу — и причем из-за собственного брата, — или оттого, что все в моей жизни будто рассыпается на части.

Я ничего не могу с этим поделать.

И прямо тогда я решаю не спрашивать.